Интернациональная Коммунистическая Партия

КРИТИКА ТЕОРИИ “ДЕФОРМИРОВАННОГО РАБОЧЕГО ГОСУДАРСТВА”

Троцкизм, который в нынешнюю эпоху глубокой контрреволюции считается течением экстремистским, является лишь фланговым аван-гардом русского империализма, а теоретически и в плане повсед-невной политики ничем иным как демократическим вариантом буржу-азной мысли. Отстаивая с шумом и гамом свое право на имена Ленина и Троцкого, он не перестает попирать ногами марксизм, неизменную революционную доктрину, только лишь реализаторами которой желали быть эти два руководителя Октябрьской революции.

Мы не имеем намерения в этом кратком исследовании опровер-гать тактические позиционные приемы различных групп, которыми пользуются закоснелые путаники, неисправимые активисты и неволь-ные союзники “сталинизма”, на разгром которого они претендуют, но который они фактически прикрывают слева, настаивая на оценке России как “деформированного рабочего государства”, а партий, зависящих от Москвы, как "рабочих партий".

Мы ограничимся здесь строжайшей марксистской критикой тео-рии “деформированного рабочего государства”. Невозможно объяс-нить коммунистическую тактику тем, кто не знает первооснов исто-рического материализма. Сталкиваясь с проблемой понимания того, является ли бюрократия классом или кастой (две абсурдные пози-ции), троцкистские активисты преданно повторяют катастрофический вздор “Преданной революции”, говоря себе, что, в конечном счете, различие между бюрократией и буржуазией не столь велико и что главное - это проявлять активность.

В действительности же, в зависимости от ответа, который те или иные деятели дают на вопрос о “природе СССР”, они являются или марксистами или антимарксистами. То, что троцкисты являются демократическими врагами марксистской доктрины мы докажем на следующих страницах. Пока же мы предложим последователям поздне-го Троцкого краткое правило коммуниста Троцкого времен гражданс-кой войны: “Действительность не прощает ни единой теоретической ошибки”.

I

Двойная революция в России: капитализм - в экономике, коммунизм - в политике

Для того, чтобы понять значение борьбы в большевистской партии в годы последовавшие после смерти Ленина, абсолютно необходимо иметь четкое понимание того, чем была русская революция, в т.ч. каким было и каким должно было быть ее социально-экономическое содержание. Сегодняшние троцкисты в своем необоснованном энтузиазме по отношению к теории перманентной революции, которая сама по себе ошибочна и которую некоторые из них сделали под-линно метафизической, имеют привычку считать Октябрьскую револю-цию социалистической, не задавая себе более вопросов на эту те-му. Здесь и начинаются их ошибки. В самом деле, если верно будет напомнить, что большевистская партия была партией марксистской и имела целью, в качестве таковой, разрушение капитализма, то нет ничего более смешного, чем называть “социалистическими” “произ-водственные отношения, вышедшие из Октябрьской революции” или претендовать на то, что эта революция “разрушила капитализм”. Это утверждение могло бы вызвать у Ленина гомерический хохот, если бы он имел возможность его услышать из уст троцкистов, ко-торые ссылаются на его имя.

В первые годы XX века в России все течения, ссылаясь на Маркса, которого фальсифицировали тогда с меньшим бесстыдством, чем сейчас, сходились в признании того, что предстоящая револю-ция будет буржуазной. Сам Троцкий, который в статье, озаглавлен-ной “Три концепции русской революции”, представил, соответствен-но, взгляды меньшевиков, Ленина и свои собственные, сам это нед-вусмысленно признал. Одна из самых серьезных слабостей Троцкого выразится именно в том, что он забудет впоследствии, что в об-ласти экономики Октябрьская революция была революцией буржуаз-ной, даже если политически именно пролетариат возглавил ее и смог использовать ее, посредством большевистской партии, для ус-тановления своей собственной диктатуры. Перед Октябрьской рево-люцией, во всяком случае, никаких сомнений не было; экономичес-кие задачи революции были очевидны: земельные собственники долж-ны быть лишены своих привилегий, а феодализм уничтожен, должна была получить развитие современная крупная промышленность, а за-коны рынка пущены в ход на всей территории старой России. Соци-ально-экономические мероприятия, которые осуществила бы револю-ционная власть, должны были быть буржуазными, т.е. имевшими единственную цель: разбить препятствия к капиталистическому раз-витию производительных сил.

Однако пролетариат не мог оставаться совершенно нейтральным между буржуазией и царизмом. Его интересы были на стороне буржуазно-демократической революции как можно более радикальной. Сколько раз Ленин, прямой последователь Маркса, противопоставлял буржуазно-демократическую революцию “по-французски” буржуаз-но-демократической революции “по-русски”, революцию “снизу” и революцию “сверху”. Неотвратимое развитие капитализма в России могло осуществиться либо в результате восстания широких кресть-янских масс, ведомых пролетариатом, либо компромиссом между бур-жуазией и земельными собственниками. Этот последний, весьма ве-роятный путь развития капитализма, был путем на который вступил Столыпин, который хотел с помощью умеренной аграрной реформы создать слой среднего крестьянства, который мог бы служить буфе-ром между крестьянскими массами, лишенными земли, и властью дво-рянства. Если бы эти маневры имели успех, детонатор крестьянско-го восстания был бы вынут, и земельные собственники смогли бы мирно трансфрмироваться в капиталистов. Русский капитализм при-обрел бы неразвитые формы, а рабочий класс, целиком включенный в средневековые условия, складывался бы с трудом.

Ленин был за восстание. Тот, которого промосковские партии представляют сегодня как настоящего Ганди земли русской и (нас-мешка!) как сторонника мирного перехода к социализму, не прекра-щал всю свою жизнь призывать от имени рабочей партии крестьянс-кие массы к восстанию. Свободный от всякого пацифизма, он приз-навал плодотворность революционного насилия. Он знал, что только оно способно вовлечь в свой очистительный поток всю грязь циви-лизации попов, господ и погромов и расчистить почву для прямого столкновения между пролетариатом и капиталом. Перспективой пар-тии большевиков была, следовательно, перспектива радикальной буржуазной революции. Но этот тезис будет совершенно ошибочным, если к нему тут же не добавить уточнение фундаментальной важнос-ти. С самого начала партия большевиков была партией пролетариата и имела, в качестве таковой, ясное осознание его интересов в де-мократической революции. Затем партия большевиков боролась за то, чтобы возглавить революционную демократию против либеральной буржуазии. Ленин напоминает об этом в 1915 году в "Нескольких тезисах": "На вопрос, возможна ли руководящая роль пролетариата в буржуазной русской революции, мы отвечаем: да, возможна, если мелкая буржуазия в решающие моменты качнется влево". (В. И. Ле-нин, ПСС, т.27, стр.50)

Однако,защищая этот тезис, Ленин абсолютно ничего нового не вводил. Он оставался в точности верным позиции марксистов в бур-жуазно-демократической революции и он это полностью сознавал. В письме Скворцову-Степанову он пишет, что "диктатура пролетариата и крестьянства" - это "классическая постановка" вопроса (В. И. Ленин, ПСС, т.47, стр.229). В "Двух тактиках социал-демократии в демократической революции" он постоянно ссылается на опыт 1848 года в Европе и на перспективу Маркса и Энгельса: чистую револю-цию против капитализма, двойную против феодализма. Таким обра-зом, политическая перспектива большевиков не была ни более ори-гинальной, ни более парадоксальной, чем перспектива членов Союза коммунистов в Германии 1848 года: взять власть в стране, которую еще абсолютно невозможно социализировать, т.е. разрушить произ-водство на отдельных предприятиях, но где, напротив, нужно прой-ти через всю цепь капиталистической трансформации. Действитель-но, эта теория была бы абсурдной и радикально отрицала бы все основные тезисы исторического материализма, если бы марксисты не были, прежде всего, интернационалистами и если бы они рассматри-вали коммунистическую революцию как национальный феномен. Но так как они всегда рассматривали рабочий класс (растворенный во всех национальностях) как один интернациональный класс, их видение оставалось последовательным и неизменным: во всех странах мира рабочий класс борется за власть. В странах старого капитализма он борется один против всех других классов. В странах, которые еще не совершили своих буржуазных революций, он борется за то, чтобы избежать всегда губительной мирной трансформации для того, чтобы возглавить силы готовые к восстанию, т.е. в основном боль-шие массы безземельных крестьян и городской мелкой буржуазии.

В передовых странах диктатура пролетариата будет иметь воз-можность попробовать непосредственно ввести производственное планирование в физических единицах. В других, в ожидании расши-рения революции, она будет руководить капитализмом, концентрируя все возможные производительные силы в руках государства, приме-няя меры для защиты класса наемных работников, невозможные в тех же обстоятельствах для буржуазной партии. Во всех случаях взятие власти пролетариатом есть ничто иное как первая волна мировой революции, которая должна победить или быть побежденной; либо она подтолкнет другие революции и распространится посредством революционной войны, либо она обречена на смерть в гражданской войне или переродиться в буржуазную власть в случае, если она должна будет управлять молодым капитализмом.

Этой перспективе Ленин оставался верен на протяжении всей русской революции, по меньшей мере в том, что касается интерна-циональных политических задач партии и революционной власти в России, даже если формулировки по вопросу “строительства социа-лизма в России” в контрасте с логикой его позиции создала ка-тастрофическую двусмысленность, эксплуатируемую позже сталинис-тами.

В работе “Грозящая катастрофа и как с ней бороться” он представляет мероприятия, которые осуществят большевики, если придут к власти. О всех этих мероприятиях он ясно говорил, что все они применяются всеми воюющими странами и что они не имеют абсолютно никакого социалистического характера. В его фундамен-тальной работе об экономической структуре пост-революционной России “О продовольственном налоге”, написанной в период НЭПа, и в которой он приводит длинный отрывок из своей статьи “О “левом” ребячестве и о мелкобуржуазности”, он в деталях исследует раз-личные секторы экономики. Он называет “социалистической” крупную государственную промышленность потому, что политическая власть является властью пролетариата и потому, что победа коммунисти-ческой революции в Европе позволит перейти к социализму, который являлся еще в тот момент только “простой юридической возмож-ностью”. В 1921 году в России в борьбе, которая разворачивается в экономике, противостоят друг другу не капитализм и социализм, но “социализм” и государственный капитализм с одной стороны и море мелких товаропроизводителей - с другой. Цель большевистской партии - направить, канализировать экономическое развитие к го-сударственному капитализму и “социализму”, т.е. к крупной госу-дарственной промышленности. Следовательно, речь ни в малейшей степени не шла о разрушении рыночной экономики и о замене ее планом производства потребительных стоимостей, а просто о том, чтобы поставить экономику на ноги и, в частности, обеспечить снабжение городов.

Для тех, кто знаком с марксистской доктриной, невозможны никакие сомнения насчет природы государственных предприятий, которую Ленин в проекте тезисов “О роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики” (ПСС, т.44, стр.342-343) и объясняет, говоря, что они должны перейти на хозяйственный расчет и получать прибыль. Преображенский также отмечает в рабо-те “От НЭПа - к социализму”, что эти предприятия функционируют по принципу финансового равновесия. И большевистское правительство, которое вынуждено было осуществить в 1922 г. девальвацию рубля, должно было хорошо знать по собственному опыту, что они еще находятся в условиях полной рыночной анархии.

Но так как мы живем сегодня в период самой глубокой контр-революции в истории коммунистического движения, когда ничто не является более непризнанным, чем марксистская доктрина, когда троцкистская школа, в частности, способствует распространению идеи, что планирование в России (дело Сталина), национализация крупной промышленности и монополия внешней торговли демонстриру-ют “преимущества социализации производительных сил”, необходимо объяснить, при каких условиях можно было бы квалифицировать русскую индустрию как “социалистическую” со всеми оговорками, что должно позволить четко использовать этот термин.

Представим себе на мгновение, что вместо государственных предприятий, продающих и покупающих товары, мы имеем группу предприятий, производящих по единому плану потребительские стои-мости; представим, что производители, работающие на этих предп-риятиях, получают трудовые боны в обмен на их труд, и что с эти-ми бонами они могли бы получать из общественных магазинов больше предметов потребления, чем смогут купить на рынке за свою зарп-лату их товарищи из рыночного сектора; вообразим, наконец, что все это может производиться при уменьшении, одновременно, напо-ловину рабочего времени в нерыночном секторе: в этом случае мож-но было бы сказать не “Россия является социалистической”, а “Диктатура пролетариата начинает разрушать, опираясь на команд-ные высоты в экономике, рыночные механизмы, чтобы прийти, в кон-це процесса, продолжительность которого обусловлена победой меж-дународной революции, к полной регламентации производства и пот-ребления”.

В стране отсталой, как, например, Россия, было, конечно, невозможно сориентировать экономическое развитие в этом направ-лениии: только победа международной революции могла бы это поз-волить в течение более или менее длительного периода; в условиях изоляции революции единственным решением для большевиков был контроль непреодолимого развития капитализма и попытка поддержи-вать политический союз с крестьянством. О “строительстве” социа-лизма не могло быть и речи. Речь шла о контроле пролетарского государства над капитализмом.

Причины “перерождения”

Такова была Октябрьская революция: диктатура пролетариата над экономикой, которая должна была становиться все более и бо-лее капиталистической. Поражения революции в Европе изолировали партию большевиков на вершине государственного аппарата, который не мог делать ничего другого как организовывать развитие рыноч-ной экономики и подрывать вследствие этого основы диктатуры про-летариата. В своей борьбе против сталинизма левая оппозиция в партии большевиков с 1923 по 1927 годы продемонстрировала немало мужества, но ей не хватило проницательности, т.е. можно сказать, что она также в значительной степени была покорена взлетом моло-дого русского капитализма. Можно даже утверждать, что Троцкий так никогда и не понял истинного и точного значения сталинской контрреволюции. Колебания левой, а затем и объединенной оппози-ции в признании в Сталине настоящего врага доказывает это в дос-таточной степени. Оппозиция долго видела в генеральном секретаре только писаря контрреволюции, представленной правым крылом Буха-рина, которое считалось передаточным звеном давления крестьянс-ких масс на партию. Троцкий допускал даже союз со Сталиным про-тив Бухарина, полностью отвергая любую идею совместной борьбы с последним против центриста Сталина, который должен был стать, однако, их убийцей.

После его отказа от продолжения НЭПа и полемики по поводу ценовых ножниц, Троцкий боялся только одного: что порвется хруп-кий союз рабочих и крестьян. Встревоженный появлением сильной социальной дифференциации в деревне, полностью поглощенный выс-леживанием наступления кулака, он не видел контрреволюцию за своей спиной. Будучи защитником быстрого, планового развития промышленности, которое должно было помешать разрыву союза между крестьянством и рабочим классом, он тут же забыл, что государс-твенная промышленность не ограничивается “использованием методов капиталистического счетоводства”, но что она сама в действитель-ности была капиталистической. А его политика ускоренной индуст-риализации и борьбы против кулака если и имела преимущество над политикой Бухарина в смысле ослабления частного накопления в де-ревне, представляла парадоксально огромное неудобство усилением “бюрократии” государственного сектора.

Здесь находится настоящий узел проблемы: капиталистическая контрреволюция, или, говоря по Ленину, “устряловщина” была представлена в самом сердце сектора, который Троцкий по привычке продолжал называть “социалистическим”. Она совмещается с разви-тием товарного производства, абсолютно необходимого для выжива-ния партии большевиков и которое, однако, повседневно подрывает основы ее господства.

Деятели, назначенные на руководство предприятий, не могли в одно и то же время применять критерии капиталистической рента-бельности, т.е. выполнять роль передаточного механизма капита-листического накопления, и вечно оставлять неизменными свои ком-мунистические убеждения. Вынужденная управлять экономикой против собственной воли, потому что капиталисты это делать отказались, партия была поглощена этой деятельностью: она усиливалась как партия, но теряла в то же время свой марксистский характер. Кни-ги троцкистской оппозиции достаточно хорошо показали (и с полным на то основанием) чрезвычайные изменения в социальном составе государственного аппарата и партии, поэтому у нас нет необходи-мости к этому возвращаться.

Контрреволюция была совершена, когда деятели, которые были поставлены во главе государственной промышленности, открыто про-возгласили голосом Сталина, что они прекращают рассматривать ми-ровую революцию как свою цель, предпочитая гигантскому и опасно-му делу международного ниспровержения капитала кропотливое и бю-рократизированное применение его законов на территории старой России.

Таково марксистское объяснение “перерождения СССР”: Ок-тябрьская революция, посредством которой коммунистический проле-тариат захватил власть, могла только разорвать феодальные путы для капиталистического развития производительных сил. Диктатура пролетариата в политике, капитализм в экономике - такова формула НЭПовской России. С помощью мировой революции большевистская партия могла бы укротить рыночную экономику и ввести следом со-циализм. Изолированная на вершине громадной капиталистической машины, предоставленная самой себе, она изменила свою природу под воздействием рыночных механизмов, которые превратили ее в передаточный механизм капиталистического накопления. Старая фа-ланга, оказавшая сопротивление, была уничтожена.

II

Троцкистская “теория”

Вплоть до 1933 г. Троцкий сурово осуждал любую попытку борьбы со сталинизмом иначе, чем посредством внутренней реформы. Сталину, последовательному выразителю интересов класса рыцарей капиталистичесого накопления, который в ответ на выпады Троцкого против бюрократии гордо отвечал: “Эти кадры можно снять только гражданской войной”, левая оппозиция отвечала гибельным призывом к единству; контрреволюция уже свершилась, но оппозиция этого не осознавала, когда с убийственной покорностью заявляла: “Наша за-дача заключается в том, чтобы сохранить единство партии во чтобы бы то ни стало, дать решительный отпор политике раскола, откола, исключений, отсечений и тому подобное - и в то же время обеспе-чить партии возможность свободно обсудить и разрешить все спор-ные вопросы в рамках единой партии” (Проект Платформы большеви-ков-ленинцев (оппозиций) к XV съезду ВКП(б), “Архив Троцкого”, М., 1990, т.4, стр.152).

Оценка Советского государства, данная Троцким в 1931 году, очень хорошо выражена в следующем высказывании: “Признание ны-нешнего Советского государства как государства рабочего означает не только то, что буржуазия может вновь захватить власть лишь путем вооруженного восстания, но также и то, что пролетариат СССР не утратил возможности подчинить себе бюрократию или возро-дить партию и исправить режим диктатуры без новой революции и путем реформы”. Перед тем, как сделать шаг в сторону “политичес-кой революции”, Троцкому пришлось пережить приход Гитлера к власти, событие, которое он рассматривал, как 4 августа Третьего Интернационала. Именно это событие и побудило его рассмотреть вопрос о создании “Четвертого Интернационала”.

Однако, две позиции, последовательно, одна после другой за-нимаемые Троцким, позиции “советского реформиста” и сторонника “политической революции” против “бюрократии”, опирались на одну и ту же теорию, которая определяла СССР как “деформированное ра-бочее государство”. Эта теория, оригинальное изобретение Троцко-го периода его политического поражения и изгнания, есть чистей-шее отступление от марксизма как критики политической экономии.

Она может быть сформулирована следующим образом: “Огосу-дарствление земли, средств промышленного производства, транспорта и обмена, при монополии внешней торговли, составляет основу советского общественного строя. Этими отношениями, заложенными пролетарской революцией, определяется для нас, в основном, при-рода СССР как пролетарского государства” (Л. Троцкий, “Преданная революция”, М., 1991, стр.206).

В самый разгар контрреволюции Троцкий ожесточенно боролся против Сталина, обвиняя его в том, что он представляет бюрокра-тическую касту и своей политикой ставит под угрозу “пролетарские основы государства”: бюрократия слишком много потребляла и тор-мозила, таким образом, экономическое развитие, она противилась рабочей демократии и “деформировала”, таким образом, планирова-ние. В международном плане, пойдя на союзы с буржуазными госу-дарствами, она ослабляла СССР. До последнего дыхания бывший ру-ководитель Красной Армии постоянно твердил, в оправдание своей политики политической революции и защиты СССР, о необходимости сохранить “пролетарские основы государства”.

К сожалению, эти “пролетарские основы” не были ни проле-тарскими, ни основами.

Основы СССР

Государство (и это базовое положение марксизма) не является обществом. Однако, государство имеет свои корни в обществе, и всякое общество, в котором существует государство, является классовым обществом. Классы, в свою очередь, зиждятся на разде-лении труда, следствии развития техники и, через ее посредство, господства человека над природой. Следовательно, считать, что юридические категории и категории политической экономии состав-ляют основу государства, значит оказаться в лагере исторического идеализма. Эта критика вытекает из элементарного марксизма. Эле-ментарного настолько, что обыкновенный профессор права на фа-культете права и экономических наук университета г. Бордо, гос-подин М. Ж. Лажюжи, может позволить себе утереть нос Троцкому в области общественного анализа. В своем сборнике “Что я знаю?”, посвященном изучению “экономических систем”, он начинает свое изложение на тему “коллективистской экономики”, реализацию кото-рой он видит в России, следующими словами: “Коллективистская экономика сохраняет технические характеристики капиталистической системы. Она отличается от нее только с точки зрения юридической и психологической”.

Разделяя буржуазные иллюзии своих ученых коллег насчет со-циалистического характера современной России, г-ну Лажюжи при-надлежит, по меньшей мере, заслуга в умении различать разные уровни анализа, забывая, однако, о главном, “экономическом” уровне, и мы охотно предоставляем ему право воображать, что пра-во и психология в брежневской России совершенно иные, чем в “за-падных” странах. Для нас здесь важно то, что профессор начал с техники. Несмотря на все возможные оговорки в отношении этого термина, примем его, подвергнув необходимой трансформации. Вмес-то техники (слово, которое обозначает различные способы, исполь-зуемые человеком в его борьбе с природой, а не фактическое и в определенных пропорциях применение этих способов) мы напишем: производительные силы.

Если бы нам теперь было необходимо дать материалистическое определение “основ СССР”, мы бы не написали необдуманно во вто-ром столбце, посвященном вопросам права: “национализация земли, крупной промышленности, монополия внешней торговли”. Мы сохрани-ли бы полное спокойствие по отношению ко всем политическим иллю-зиям и столбец, посвященный производительным силам, начали бы словами: современная развивающаяся промышленность, осуществляю-щая серийное производство и использующая ассоциированный труд на предприятиях продающих и покупающих товары. Если бы мы добавили при этом: обработка земли, осуществляемая, частично, государс-твенными предприятиями, а по большей части предприятиями коопе-ративными, которые продают свою продукцию государству и в кото-рых индивидуальный производитель имеет личный земельный надел в своем неограниченном пользовании, мы правильно бы определили “основы” русского государства. Это дало бы нам картину постоянно растущего пролетариата и неизбежного исхода населения из сель-ской местности. И если бы мы не знали к какой исторической кате-гории отнести понятие “государственная собственность”, мы должны были бы проанализировать политику правящей партии: борьба за ми-ровую революцию или борьба за развитие национальной экономики? Ответ на этот вопрос позволил бы нам прийти к окончательному вы-воду: политическая власть пролетариата в развивающейся капита-листической стране или политическая власть накопителей капитала.

Однако Троцкий действует иначе. Что ему кажется определяю-щим в России - это комплекс юридических и политико-экономических мер, которые составляют “пролетарский фундамент государства”: пока не осуществляется возврат к частной собственности на основные средства производства, пока осуществляется планирование, не-возможен, полагал Троцкий, “возврат” к капитализму.

Беда, однако, в том, что из него никогда не “выходили”, в рамках одной России это невозможно, и что экономические меропри-ятия, осуществленные большевиками, а позже сталинское планирова-ние, провозглашенное Троцким как победа, были полностью совмес-тимы с капитализмом. В то время, правда, подобные меры еще не были приняты ни одной страной. Сегодня (и хотя, безусловно, не опыт, но именно теорию можно считать источником истины в этой области) практически все они (за исключением национализации зем-ли) осуществлены теми или иными государствами, рожденными в кон-це второй мировой войны вследствие советской оккупации или воо-руженной борьбы за национальную независимость. В сущности, речь идет о мерах государственного регулирования экономики в той ме-ре, в какой это регулирование совместимо с законом стоимости.

Монополия внешней торговли имеет целью запретить частному капиталу непосредственно вступать в контакт с заграницей. Весь обмен должен проходить через руки государства, которое стремит-ся, таким образом, стать универсальным торговцем. В своих “Эко-номических новостях” Преображенский подробно объясняет как можно таким способом, в целях накопления в государственном секторе экономики, взимать дань с крестьянства экспортирующего зерно. В данном случае эта мера санкционирует борьбу мелкого капитала против государственного и победу последнего. Кроме того, запре-щая каждому государственному предприятию вступать в контакт с заграницей на свой собственный счет, эта мера защищает планиро-вание, которое без нее немыслимо, а заодно благоприятствует по-явлению разделения труда в национальном масштабе и становлению развитой и сбалансированной промышленности. Столь авторитетный западный наблюдатель как г-н Самюэль Пизар, бывший советник пре-зидента Кеннеди, не строит себе никаких иллюзий насчет “рабоче-го” или “социалистического” характера монополии внешней торгов-ли. Рассматривая все неудобства, которые эта мера представляет для развития американской торговли, оплакивая всю бюрократичес-кую неповоротливость этой системы, он, однако, не видит в ней никакого “социализма”, а только протекционистскую меру русской промышленности против американских конкурентов. Безо всякого по-чтения перед ухищрениями троцкистов, он пишет: “Государственная торговля не является советским изобретением. Ее истоки восходят к итальянским городам средневековья. Она не является больше достоянием коммунистического мира” (“Оружие мира”). Социализм - есть упразднение торговли и к социализму можно двигаться только ограничивая торговлю. В настойчивом осуществлении монополии внешней торговли в России, в падении которой троцкизм увидел бы попытку “поворота” к капитализму, мы видим только поддержку энергичной политики накопления капитала в руках государства.

Национализация, вторая опора рабочего государства, также является мерой полностью совместимой с господством капитала, иногда даже абсолютно необходимой для его сохранения и которая не содержит в себе ни грамма социализма. Это всегда было ясно для марксизма. Экспроприация отдельных капиталистов и акционер-ных обществ в пользу государства - это мера к которой ведет все развитие современного капитализма и которая настоятельно необхо-дима во всех ведущих странах, особенно в военный период. Социа-лизм, который представляет из себя разрушение пролетарской дик-татурой всех рыночных отношений благодаря установлению плана в физических единицах, есть полная противоположность этой экономи-ческой политики, которая стремится преодолеть рыночную анархию с помощью железной руки государства, но которая, однако, ее сохра-няет. В России времени НЭПа большевистская партия пыталась конт-ролировать рыночные механизмы и, по мере возможности, организо-вывать экономическое развитие капитализма, не теряя и для того, чтобы не потерять экономическую власть, потому что продолжение политики реквизиций или простой экономический застой привел бы к немедленной крестьянской контрреволюции. Национализация крупных предприятий никоим образом не уничтожила их капиталистического характера, потому что экспроприация капиталистов, даже если она осуществлена диктатурой пролетариата, не может на следующий же день полностью изменить характер производственных отношений, а может лишь начать разрушение тех отношений, которые были унасле-дованы от капитализма: а ведь в России, если национализация и устранила частных собственников, она, тем не менее, должна была служить не разрушению капиталистических производственных отноше-ний (что было бы возможно только в случае победоносной революции в Европе), а их развитию.

Вообще говоря, не экспроприация капиталистов стоит в центре коммунистической доктрины, для которой классы есть следствие су-ществования определенных способов производства, а разрушение экономического механизма, порождающего эти классы. Маркс повто-рял это всю свою жизнь, даже если сегодняшние торжествующие контрреволюционеры пытаются сдать в архив требование отмены на-емного труда, чтобы подменить ее чисто капиталистической мерой, национализацией основных средств производства и обмена. И Эн-гельс блестяще доказал, что централизация капитала в руках госу-дарства есть тенденция, к которой стремится капитализм, и что подобная централизация совершенно чужда социализму, даже если она и является его непосредственным преддверием: "Но ни переход в руки акционерных обществ, ни превращение в государственную собственность не уничтожают капиталистического характера произ-водительных сил... . Современное государство, какова бы ни была его форма, есть по самой своей сути капиталистическая машина, государство капиталистов, идеальный совокупный капиталист. Чем больше производительных сил возьмет оно в свою собственность, тем полнее будет его превращение в совокупного капиталиста и тем большее число граждан будет оно эксплуатировать. Рабочие оста-нутся наемными рабочими, пролетариями. Капиталистические отноше-ния не уничтожаются, а, наооборот, доводятся до крайности, до высшей точки”. (“Анти-Дюринг”, К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т.20, стр.289-290).

Что касается национализации земли, то она, конечно, являет-ся мерой радикальной, но радикальной буржуазной мерой, за кото-рую ратовал уже Рикардо, и которая имеет цель полностью уничто-жить монополию земельных собственников. В мае 1917 г. Ленин еще раз напоминает об этом: “Может ли большинство крестьян в России потребовать и ввести национализацию земли? Несомненно, да. Есть ли это социалистическая революция? Нет. Это еще буржуазная рево-люция, ибо национализация земли такая мера, которая совместима с капитализмом”. (ПСС, т.31, стр.302).

“Планирование” является третьим столпом рабочего государс-тва согласно троцкистской теории, столпом, тщательно охраняемым жалкими церберами, которые истошно вопят против “сталинской бю-рократии” всякий раз, когда она делает вид, что хочет “разрушить планирование”. Следует отметить, что Троцкому потребовалось не-мало героизма, чтобы признать введение планирования (осущест-вленное правительством Сталина в 1929 году после подавления все-го, что могло оставаться интернационалистского в том, что оста-лось от большевистской партии) одним из “главных завоеваний Ок-тября”. Немало героизма, это, впрочем, не совсем точно: следова-ло бы сказать немало слепоты. Полагая, что защищает все, что ос-талось в СССР пролетарского, несмотря на диктатуру бюрократии, он, на самом деле, пел дифирамбы устряловской контрреволюции. В одной из глав “Преданной революции”, многозначительно озаглав-ленной “Что достигнуто?”, он писал: “С господами буржуазными экономистами спорить более не о чем: социализм доказал свое пра-во на победу не на страницах “Капитала”, а на хозяйственной аре-не, составляющей шестую часть земной поверхности; не языком диа-лектики, а языком железа, цемента и электричества”. Контрреволю-ция победила и в этой плоскости: троцкистское течение, которое полагало, что борется с ней, было, фактически, подчинено ею и также принялось воспевать планирование, рассматриваемое как со-циалистическое. В действительности же, в России никогда не было ничего иного, кроме простого чисто капиталистического планирова-ния.

Высокие темпы роста в ходе первых пятилеток были не резуль-татом чудодейственных (?) рецептов планирования, которое облада-ло, якобы, свойством заставлять чудесным образом заводы вырас-тать из-под земли, а результатом стремительного рывка молодого капитализма, стартовавшего с очень низкого уровня. Впрочем, тем-пы экономического развития были более высокими в 1922-26 годах без какого-либо планирования, чем в ходе выполнения первого пя-тилетнего плана. Затем, как и в экономике любого капиталистичес-кого государства, независимо от чьей-либо планирующей воли, тем-пы стали постоянно уменьшаться, вплоть до второй мировой войны. После выхода из этой омолаживающей бани, помолодевшая, как и, пусть и в разной степени, все капиталистические страны, Россия постепенно еще более замедлила свое развитие, с тем, чтобы поз-нать сегодня темпы экономического роста ниже, чем у Японии и Германии, тайну, которая лишает голоса запоздалых защитников де-формированного рабочего государства. “Превосходство” советской общественной формации исчезло из их официальных заявлений.

Однако, в высшей степени важно отметить, что более быстрые темпы роста русской экономики в течение более длительного перио-да, не засвидетельствовали бы, на наш взгляд, ничего другого, как только более мощный характер взлета молодого русского капи-тализма.

Сегодня, (в 1972 г.) жалкие ухищрения официальной пропаган-ды русского империализма способны вызвать лишь улыбку. В январс-ком номере “Советских исследований” можно найти следующее триум-фальное утверждение: “Темпы промышленного роста страны Советов намного превышают темпы развитых капиталистических стран, таких, как Соединенные Штаты или Великобритания”. Наши русские ученые просто обязаны были “забыть” о Германии и Японии, для того, что-бы продать свой идеологический товар в качестве “научного”.

Никто не знает лучше чем сами русские “бюрократы”, что они не управляют производством: пятилетний план первых лет индустри-ализации (затем перешли к семилетнему плану и к плану с неопре-деленными сроками) подразделялся на пять годовых планов, кото-рые, в свою очередь, сами включали в себя планы квартальные, ре-гиональные и т.д. ... с тем, чтобы они в любой момент могли быть пересмотрены. А почему план должен быть пересмотрен? Потому что экономическая машина, движимая капиталистическими противоречиями (капитал есть движение различных капиталов, пишет Маркс во вто-ром томе “Капитала”) не подчиняется государству. Потому что пла-нирование является не средством для ликвидации денег и классов, но обычной экономической политикой.

Правительство Сталина само дало (имеющий уши да слышит!) самое великолепное опровержение своих социалистических претен-зий, когда выдвинуло лозунг, этот крик души, полный волюнтарист-ского неистовства: пятилетку - в четыре года! Смысл коммунисти-ческого планирования (как на низшей, так и на высшей фазе комму-низма) заключается в ликвидации противоречия между общественным характером производства и частным (посредством отдельных пред-приятий) характером присвоения. Следовательно, его цель - произ-водить точно по потребностям. Производитель, при этом, не явля-ется более эксплуатируемым, никакой “экономический закон” не стоит более между обществом и природой, между его одушевленными и неодушевленными субъектами, производство функционирует без пе-ребоев и без спешки, с регулярностью садовника, копающего свои грядки, выполняя свою задачу без особых усилий. Однако, в стране Генералиссимуса, производственные планы, пусть и постоянно кор-ректируемые, никогда полностью не выполнялись. “Экономисты” (это гнусное отродье исчезнет уже с первых шагов социалистического общества) предавались красноречивому ритуалу составления “коэф-фициентов выполнения плановых показателей”. Уже одного факта постоянных колебаний этих показателей было бы достаточно, чтобы убедить нас в капиталистическом характере экономики, неконтроли-руемый механизм которой находится в постоянной борьбе с решения-ми политического руководства, и которая со всей очевидностью до-казывает, что она не является результатом сознательной деятель-ности обобществленной силы труда производителей.

Но и констатация другого, вызывающего еще большее смущение факта, приводит нас к тому же выводу: если показатели выполнения плана постоянно меняются, то одобрение политической власти полу-чает лишь один вариант изменений: изменение “в сторону повыше-ния”. Однако с точки зрения коммунизма, т.е. точки зрения на производство исключительно для удовлетворения потребностей, та-кой вариант был бы более нежелательным, чем изменение в сторону понижения: во втором случае достаточно было бы несколько ограни-чить потребление, тогда как в первом подразумевается, что произ-водители испытали чрезмерное перенапряжение сил. Таким образом, нам ничего более не остается, как задать один наивный вопрос, чтобы понять, как нам рассматривать характер производства в Рос-сии: как только план выполнен, следует ли прекращать работу?

В самом деле, уже один тот факт, что показатели планирова-ния в России одновременно выражены и в потребительных стоимостях и в денежных величинах, уже должен дать нам ответ: продукты тру-да, облаченные одновременно в форму и потребительной и меновой стоимости, являются, стало быть, товарами, а производство оста-ется капиталистическим производством. В российских планах потре-бительная и меновая стоимости претендуют на сосуществование: в действительности же, как и везде, где продукты труда принимают одновременно формы меновой и потребительной стоимоси, первая яв-ляется определяющей; вторая служит лишь средством передвижения для первой, или, говоря словами Маркса, производство стали есть лишь предлог для производства прибавочной стоимости.

Мы имеем здесь перед собой проблему ключевого значения. Чтобы объяснить живучесть рыночных категорий в СССР, теоретики режима утверждают, что они просто используются планирующими ор-ганами в целях облегчения счетоводства. Эта теория обнаруживает, к сожалению, свой источник в деформациях марксистской теории, которыми сопровождалось пришествие НЭПа, виновниками которых бы-ли деятели левой оппозиции во главе с Преображенским.

“Использование” или подчинение

В 1922 году Троцкий заявлял, что в крупной государственной промышленности “нет классовой эксплуатации и нет капитализма, даже если в ней и существуют какие-то его формы”. Вне всякого сомнения, он хотел этим сказать, что было бы неверным отделять природу политической власти от экономического анализа и, что, поскольку политическая власть находилась в руках пролетариата, нельзя было рассматривать Россию таким же образом, как государс-тво, в котором товарная форма производства сочетается с полити-ческой властью буржуазии. Однако, подобная формулировка таила в себе опасность; во избежание любой двусмысленности нужно было бы ясно сказать: капитализм в экономике, желание перейти от ка-питализма к коммунизму посредством борьбы за мировую революцию, в политике. Такая формула позволила бы избежать всех гибридных теоретизирований (процветанию которых существенно способствовала материальная контрреволюция, но которые с дьявольской ловкостью использовали обычные приблизительные оценки в теоретических фор-мулировках левой оппозиции) насчет “посткапиталистического” ха-рактера государственных предприятий в России. Таким образом мог-ла бы быть сохранена во всей своей ясности марксистская перспек-тива последовательной смены способов производства, согласно ко-торой капитализм на первом этапе был бы свергнут путем завоева-ния власти коммунистической партией, а затем разрушен как способ производства специфическими мерами деспотического вмешательства в производственные отношения, такими как отмена бухгалтерского учета отдельными предприятиями, радикальное сокращение продолжи-тельности рабочего дня и т.д.... Вместо этого, троцкистские построения позволяют думать, что можно отделить капитализм от его “методов” и что в России ограничивались применением послед-них только по причине их удобства.

Однако подобные утверждения политической власти пролетариа-та, претендующей на “использование капиталистических методов” столь же смешны, как претензии нашей доброй старушки-Земли, если бы она вздумала объявить, что она ограничивается “использовани-ем” Солнца для того чтобы себя освещать. Правда, такое мнение, согласующееся с внешней видимостью, долгое время было мнением всего человечества. Тем не менее оно не соответствовало действи-тельности. Речь шла о простой “видимости”. Но также как невоз-можно, чтобы Земля освещала себя с помощью Солнца, не обращаясь вокруг него, не подчиняясь ему, не повинуясь целой серии строгих законов, точно также невозможно, чтобы государство лишь исполь-зовало методы капиталистического счетоводства, не подчиняясь не-обходимости накопления капитала, полностью повинуясь целой серии законов, столь же неумолимых, как и законы физики. Методы капи-талистического счетоводства не могут существовать без обращения товаров, обмена, стоимости, эксплуатации, так же, как освещение Земли не может существовать без Солнечной системы в целом. И когда в ходе коммунистической революции исчезнут эксплуатация, стоимость и обмен, исчезнут одновременно и “методы капиталисти-ческого счетоводства”.

В России каждое предприятие ведет свой собственный бухгал-терский учет, имеет собственную систему финансового равновесия; каждое предприятие - это капитал, или точнее момент, фаза инди-видуального капитала, которая в нем воплощена после того как он имел денежную форму и перед тем, как вновь стать товарным капи-талом. Нам могут возразить, что в России больше не существует конкуренции, потому что все значительные промышленные предприя-тия проинадлежат государству. Этот тезис был бы вполне приемле-мым, если бы мы согласились с той нелепой идеей, что конкуренция равнозначна соревнованию, имеющему цель произвести тот или иной предмет как можно лучшим способом в целях получения наилучшей потребительной стоимости. В этом случае концентрация производс-тва определенного предмета устраняет соревнование и все начинают производить одно и то же. Однако, марксисты никогда не признава-ли своим подобное представление о конкуренции: для них конкурен-ция - это борьба за деньги, а не моральное соперничество. Кроме того, они никогда не рассматривали деньги (доллары, рубли или юани) как вещь, как костяшки на счетах, служащие для произведе-ния счетных операций в интересах “народного благосостояния”, но всегда как выражение общественных отношений. И деньги, которые циркулируют во всех трестах и на всех предприятиях одного и того же треста, служат здесь напоминанием нам, что они представляют собой среднее общественное время труда, которое есть мера всех вещей, а все вещи, в свою очередь, являются лишь его выражением. Любой продукт, с которым они имеют дело и который является ничем иным как товаром есть простой символ капитала. Конкуренция раз-личных капиталов (т.е. сам Капитал) не отменяется трансформацией какой-либо отрасли промышленности в государственный трест. Она продолжается между различными отраслями, между различными частя-ми одной и той же отрасли, которые вступают в отношения друг с другом посредством денег. Именно на предприятии, этой базовой ячейки капиталистического общества, и разыгрывается драма; пото-му что конкуренция различных капиталов, которые, в конечном ито-ге, должны производить прибавочную стоимость, есть ожесточенная борьба каждого завода, каждой отрасли по выжиманию соков, и как можно в большем количестве, из пролетариата, из его мозга и мускулов. Капитал не может быть разрушен простыми юридическими ме-рами, но лишь сломом всей сети его предприятий и упразднением денежной фазы в его метаморфозах. Какими бы ни были иллюзии в отношении денег, основная истина заключается в следующем: именно на предприятии пролетариат попадает под пресс эксплуатации, именно в этой мрачной пещере, по выражению Маркса, он следует за человеком с деньгами, для того, чтобы подвергнуть себя жестокому ограблению.

Из всего сказанного выше мы делаем вывод, что утверждение, согласно которому в России одновременно существуют и наемный труд и социалистическое планирование (или, согласно более скром-ному, хотя и почти лишенному смысла, определению, что оно не яв-ляется более капиталистическим) есть ложь и предательство проле-тариата. Мы торжественно провозглашаем этот тезис, выражающий одновременно уверенность в верности нашей доктрины и наши рево-люционные надежды: капитал не нужно планировать, его нужно раз-рушать.

В России никогда (исключая период военного коммунизма и в качестве средства, необходимого для того, чтобы продержаться в “осажденной крепости”) не было производства, планируемого исклю-чительно в потребительных стоимостях. Никогда капитал не был разрушен, ибо для этого не было условий: он лишь одно мгновение контролировался диктатурой большевистской партии, затем он раз-рушил эту партию. Начиная с момента провозглашения контрреволю-ционного тезиса о “социализме в одной стране”, те, кто защищает русское планирование являются врагами: они защищают плановую эксплуатацию русского пролетариата. Вопреки тому, что утверждают эти люди (в первых рядах которых мы, к сожалению, должны помес-тить самого Троцкого), это не русские бюрократы ведут к "разру-шению планирования"; расточительство, так часто описываемое в троцкистской литературе, является результатом не “жадности бю-рократов” (происхождение которой само должно получить объясне-ние), но результатом капиталистической анархии, самим фактом су-ществования рыночных отношений. Подлинной действующей силой раз-рушения планирования в России являются пролетарии, когда они противятся эксплуатации, когда они отказываются вкалывать до седьмого пота ради “плановой прибыли”, безо всякого уважения к слабоумным сторонникам “экономического прогресса”.

В России, как и в других странах, зигзагообразные кривые, которые можно видеть на производственных графиках отражают два типа противоречий, которые являются двумя аспектами одной и той же системы, противоречия, которые соответствуют нехваткам това-ров и их затовариванию, и противоречия, которые соответствуют забастовкам или глухому, упрямому сопротивлению эксплуатации русского пролетариата, врага капитала и славного саботажника Плана.

Социализм и заработная плата

Начав с уклонения от недвусмысленного заявления о том, что госу-дарственная промышленность периода НЭПа не ограничивалась “использованием” методов капиталистического счетоводства, а на деле была капиталистической и думая таким способом найти в русской экономике зародыш социализма, Троцкий, после 1929 г., создавая новую теорию, будет утверждать, что в России средства потребле-ния являются товарами в силу их нехватки, но что средства произ-водства таковыми не являются. Лишь диктатура большевистской пар-тии, пока она, вопреки рыночным механизмам, удерживалась у влас-ти, могла гарантировать дальнейшее развитие в сторону социализ-ма, но лидер левой оппозиции дошел до полного отрицания марк-систской теории в книге “Преданная революция”, объявив наемный труд совместимым с социализмом. Вот строки, в которых Троцкий, одним махом, выбрасывает за борт весь марксизм: “Граждане участ-вуют, однако, в национальном предприятии не только как акционе-ры, но и как производители. На низшей ступени коммунизма, кото-рую мы условились называть социализмом, оплата труда производит-ся еще по буржуазным нормам, т.е. в зависимости от квалификации, интенсивности и пр..” (Л. Троцкий, “Преданная революция”, М., 1991, стр. 199). Таким образом, тезис, в котором Маркс напомина-ет, что любое право, в качестве применения равной меры к нерав-ным индивидам, неизбежно является несправедливым, что “справед-ливость” заключается именно в упразднении права, и что примене-ние единых норм потребления к разным людям на низшей ступени коммунизма будет в некотором роде пережитком буржуазного права, этот великолепный тезис, который разбивает любой идеалистический утопизм, находит у Троцкого печальное применение для того, чтобы контрабандой ввести наемный труд в социализм. Текст Троцкого не склонен ни к малейшей двусмысленности: "Коммунистический строй не может, однако, прийти непосредственно на смену буржуазному обществу... . На первых порах своих рабочее государство не может еще позволить каждому работать “по способностям”, т.е. сколько сможет и захочет, и вознаграждать каждого “по потребностям”, не-зависимо от произведенной им работы. В интересах поднятия произ-водительных сил оказывается необходимым прибегать к привычным нормам заработной платы, т.е. к распределению жизненных благ в зависимости от количества и качества индивидуального труда. Маркс называл этот первоначальный этап нового общества “низшей стадией коммунизма”, в отличие от высшей, когда вместе с по-следними призраками нужды исчезает материальное неравенство”. (Л. Троцкий, “Преданная революция”, М., 1991, стр.42).

Для нас уже не имеет значения, что затем, в отличие от Ста-лина, Троцкий отказывается считать Россию социалистической: са-мое худшее уже сделано, нерыночный характер социализма отрицает-ся, и это отрицание троцкистское течение разделяет вместе со сталинистским. Вопреки тому, что говорят Сталин и Троцкий, Маркс никогда не допускал, что наемный труд может сосуществовать с со-циализмом. Социализм начинается тогда, когда наемный труд уп-разднен. Историческая последовательность такова: 1) Капитализм. 2) Переходный период или революционная диктатура пролетариата. Разрушение рыночных механизмов. 3) Социализм. Производство не является более рыночным, потребление регламентировано. 4) Комму-низм: потребление более не регламентировано.

Утверждая, что в России прибегают к “обычным нормам зара-ботной платы”, Троцкий верен своей теории, согласно которой ра-бочее государство ограничивалось лишь “использованием” методов капиталистического счетоводства. В действительности же, как нельзя “использовать” методы капиталистического счетоводства без того, чтобы при этом не было самого капитализма, так нельзя и “использовать” обычные нормы заработной платы без того, чтобы не было наемного труда. Единственный аргумент (по правде сказать, довольно жалкий), который остается у Троцкого, это утверждение, что в СССР наемный труд “используется” для построения социализ-ма! По правде говоря, в этом заключается вся суть рассуждений Троцкого: Россия - рабочее государство, следовательно, она не является более капиталистической. Однако, развитие призводитель-ных сил недостаточно для того, чтобы “придать государственной собственности социалистический характер”. Следовательно, мы име-ем дело с режимом не предвиденным Марксом и промежуточным между капитализмом и коммунизмом.

Исходя их этого Троцкий сконструировал всю свою смехотворную диалектику, согласно которой средства производства не явля-ются более товарами, потому что государство “планирует” их ис-пользование, тогда как средства потребления являются товарами только лишь в силу ... их нехватки. Марксистскую теорию, соглас-но которой товары - это продукты ассоциированного труда, которые обмениваются на деньги, Троцкий подменил оригинальной теорией, которая делает “нехватку” причиной существования товаров.

Характер средств производства в России 1938 г. был таким же, как и во всех других капиталистических странах: то же приме-нение машин и то же разделение труда, но национализация, монопо-лия внешней торговли и планирование имели характер “завоеваний Октября”. Между “недостаточным” развитием производительных сил и “новыми” отношениями собственности, которые были результатом экспроприации капиталистов, Троцкий не колебался: он рассматри-вал “новые отношения собственности” в качестве основы, которая просто была искажена и деформирована недостаточным развитием производительных сил. Мысль о том, что национализация или плани-рование совершенно не уничтожает капитал, который является не “собственностью капиталистов”, а общественной силой, совершенно не приходила ему в голову.

Здесь находится настоящий секрет теории деформированного рабочего государства; тот, кто был великим деятелем Октября, со-ветским Карно, вновь стал “вульгарным марксистом”, когда про-возгласил, что капитализм в России больше не существует, так как капиталисты были экспроприированы, и что он мог возникнуть вновь только если бы бюрократам удалось вновь ввести частную собствен-ность на средства производства.

Вернемся на мгновение к фундаментальным теоретическим проб-лемам. У Маркса, Энгельса и Ленина нельзя найти ни единого ут-верждения о том, что обычные нормы заработной платы могут быть использованы на низшей ступени коммунизма. Напротив, классики недвусмысленно подчеркивали исчезновение денег и использование трудовых бонов в течение первой фазы коммунистического общества.

Маркс пишет: “Производители могут, пожалуй, получать бумаж-ные удостоверения, по которым они извлекают из общественных за-пасов предметов потребления то количество продуктов, которое со-ответствует времени их труда. Эти удостоверения не деньги. Они не совершают обращения” (К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т.24, стр.402). И Ленин, комментируя слова Маркса, выражается совер-шенно ясно: “Средства производства уже вышли из частной собственности отдельных лиц. Средства производства принадлежат всему обществу. Каждый член общества, выполняя известную долю общест-венно-необходимой работы, получает удостоверение от общества, что он такое-то количество работы отработал. По этому удостове-рению он получает из общественных складов предметов потребления соответственное количество продуктов”. (ПСС, т.33, стр.92). Ни-каких товаров здесь уже нет, как нет ни малейшего позвякивания монет в кармане производителя. Никогда классики не допускали возможности сосуществования социализма и наемного труда. “Догма-тики” и “упрощенцы”, они всегда ставили это четкое уравнение: наемный труд равен капиталу; социализм равен разрушению наемного труда и капитала или, согласно более известной формуле (недавно выброшенной на свалку лакеями французской буржуазии и русского империализма), социализм равен упразднению наемного труда.

Для марксистов там, где имеется обобщенный наемный труд, там, где трудящиеся получают вознаграждение в деньгах, там есть капитализм. Для Сталина Россия 1936 года, где трудящиеся получа-ют вознаграждение деньгами, является “социалистической страной”. Троцкий, менее дерзкий, и тем самым возможно более опасный реви-зионист, дал в 1936 г. такое определение российского режима: “Правильнее, поэтому, нынешний советский режим, во всей его про-тиворечивости, назвать не социалистическим, а подготовительным или переходным от капитализма к социализму”. (“Преданная револю-ция”, М., 1991, стр.43). Короче говоря, обобщенный наемный труд перестал быть для него категорией, обязательно связанной с капи-тализмом. Более того, “использование привычных норм заработной платы” служит ... строительству социализма. Забывая, что такое коммунизм, Троцкий объявляет “находящейся в переходе к социализ-му” страну, все характеристики которой, к тому же постоянно уси-ливаясь, были характеристиками классического капитализма.

Тайна термидора

В ходе своей борьбы против “центристской” фракции, предс-тавленной зловещим генеральным секретарем, Троцкий сравнил ста-линский феномен с периодом реакции, который последовал за Вели-кой французской революцией: не ставя под угрозу экономические завоевания революции, реакция уничтожила ее политические завое-вания. Но Троцкий позже сам должен был признать, что эта анало-гия лишь “вносит путаницу”. Действительно, буржуазно-демократические революции могли знать периоды отступлений: старый полити-ческий аппарат, смытый революционной волной, частично возвращал-ся к власти, вновь сажал на трон короля и мстил революционным демократам, отменяя завоеванные свободы. Но никакие королевские атрибуты не могли воссоздать золотой век феодальных повинностей и права первой брачной ночи: материальные условия для этих меч-таний исчезли, новый монарх не мог более, потрясая, вместе с ко-роной, своей величественной тыквой, играть какую-либо иную роль, кроме той, которую предоставило ему историческое развитие: роль заурядного прислужника интересов буржуазии. Никакая сила в мире не могла более противостоять развитию рыночной экономики непоко-лебимо следуя своей собственной логике, являющейся стихийным ре-зультатом обмена между частными производителями.

Однако, при социализме (и это то, что было замечено Троцким в статье “Рабочее государство, термидор и бонапартизм”) не может существовать ничего подобного, потому что никакой экономический закон не гарантирует социализму автоматического развития. Социа-лизм может быть лишь результатом сознательной деятельности дик-татуры пролетариата, сосредотачивающей все экономические объекты в своей железной руке, ломая разделяющие их барьеры и трансфор-мируя их в единое орудие производства, в единый экономический организм, работающий на удовлетворение общественных потребнос-тей. Если пролетариат не осуществляет постоянно, посредством своей классовой партии, своей диктатуры над всем обществом, он не может осуществить разрушение капитализма и коммунистическое преобразование в этом обществе. Пролетариат теряет все, если он теряет политическую власть. И всякая экономика, над которой про-летариат не осуществляет свою диктатуру, есть экономика, которая осуществляет диктатуру над пролетариатом. Как писал Ленин, “без диктатуры пролетариата нет социалистических преобразований, это азбука”.

По неизвестной причине, глубину которой его современные последователи так и не осознали, Троцкий одновременно должен был утверждать, что “бюрократия экспроприировала рабочий класс поли-тически” (“Преданная революция”, М., 1991, стр.206), и что она оставалась, в то же время, “орудием диктатуры пролетариата” (там же, стр.207). Очевидно, тезис, согласно которому диктатура про-летариата в России перестала существовать, привел бы Троцкого к отрицанию всякой перспективы социалистических преобразований: ему приходилось одновременно отрицать, что рабочий класс сохраняет свою власть и отрицать, что он ее потерял: он разрешил эту проблему утверждением, что у пролетариата была экспроприирована (впрочем, категории собственности плохо подходят в данном слу-чае) политическая власть, но что диктатура бюроктатии, поскольку последняя не восстановила частной собственности на средства про-изводства и, по-своему, защищала планирование, являлась, в ко-нечном счете, выражением диктатуры пролетариата.

Чтобы не оказаться вынужденным утверждать, что преодоление капитализма и переход к социализму осуществляется без диктатуры пролетариата, Троцкий создал новую теорию государства. Для классической доктрины, государство, в странах, где феодализм был уничтожен, и где буржуазно-демократическая революция давно завершена, является либо буржуазным, либо пролетарским. Либо од-но, либо другое. Если и есть какой-либо раздел марксизма, не до-пускающий ни малейшей двусмысленности, где вопрос ставится реб-ром, то это именно теория государства. Троцкий, внесший извест-ные модификации в вопросы, касающиеся марксистской критики поли-тической экономии, изобрел также новую концепцию государства: он открыл диктатуру, которая не была ни диктатурой буржуазии, ни диктатурой пролетариата. Или, вернее, он открыл, что диктатура пролетариата могла осуществляться посредством “социального слоя”, осуществляющего свою собственную диктатуру над рабочим классом. Следовательно, получается, что русское государство име-ло два лица: с одной стороны, оно было пролетарским, поскольку защищало завоевания Октября, с другой оно было буржуазным в той степени в какой оно позволяло бюрократии защищать свои привиле-гии.

Достаточно знать, что такое социализм в марксистской тео-рии, чтобы понимать, что государству вовсе не надо быть “рабочим государством” (нам не нравится этот термин, имеющий слишком со-циологический характер и который используется во всех известных нам сделках; мы предпочитаем говорить “диктатура пролетариата”) для защиты методов экономической политики, которые полностью совместимы с развитием капитализма и которые даже в такой стране как Россия являются условием ее независимого развития. Но докт-рина Троцкого, которая утверждает, что власть захватила бюрокра-тия, оказывает этому презренному социальному слою слишком много чести и, одновременно, слишком его бесчестит и которая придает ей такое значение, какого она в глазах классической теории, ко-нечно, не заслуживает.

Бюрократия - паразитическая каста

Чтобы объяснить появление этого “чудовищного нароста”, ка-ким была бюрократия, вождь левой оппозиции вменил себе в обязан-ность отыскать целый ряд соображений материалистического харак-тера: он говорил о крестьянском характере Росии, ее капиталисти-ческом окружении, недостатке культуры, доводы, множественность и эмпирический характер которых доказывали, что всех их было не-достаточно. И как незадачливый школьник, нагромождающий целую серию сложных операций чтобы прийти в итоге к ошибочному резуль-тату, потому что он не может воспользоваться простым и правиль-ным методом, он создает новую теорию демократического характера, тогда как марксистское решение было весьма простым.

Комментируя работу Гегеля “Основы философии права”, Маркс отмечает: “Бюрократия есть лишь “формализм” лежащего вне ее са-мой содержания” (ПСС, т.1, стр.270). Она есть “государственный формализм”. Уже в самих этих по внешнему виду “философических” фразах находится решение проблемы, намного раньше появления из-вестных классических работ по теории государства. Все сказано уже здесь. Маркс преодолел политическую иллюзию: бюрократия, ко-нечно, явление реальное, но, в то же время, явление производное. Государство не является независимым, тайну эволюции этого орга-низма, который Энгельс блестяще определил как “дубинку” следует искать в недрах общества, в сфере производства. В самом деле, материальные блага никогда не производились при помощи ручек и перьев. И не при помощи стилета и папируса. Исторически бюрокра-тия появляется как прямое следствие производственной необходи-мости: необходимости управления. Но управление производством требует наличия специального корпуса функционеров только тогда, когда достигает такого порога общественной производительности труда, который позволяет и требует, чтобы особая социальная группа была освобождена от выполнения непосредственных произ-водственных задач для того, чтобы наблюдать за ходом производи-тельного труда в целом и регулировать его; это явление возникает одновременно с возникновением классового общества и образованием государства, как необходимого следствия последнего. Однако, су-ществование бюрократии и государства, хотя и может показаться независимым, остается тесно связанным с потребностями производс-тва. Согласно политической иллюзии, которую раз и навсегда раз-веял исторический материализм, бюрократ, “злоупотребляя” своими обязанностями, остается в известной степени автономным и прини-мает решения по своему усмотрению (и демократическое сознание, со своим смехотворным идеализмом, охотно противопоставляет “склерозу” бюрократов добродетель всеобщих выборов). Древний египетский текст гласит: “Поистине, нет такой профессии, где бы тобой не командовали, если не считать должности чиновника: толь-ко он и командует”.

В то же время, существование писцов в Древнем Египте зави-село от разливов Нила также, как существование русских админист-раторов от капризов капитала. Каким бы ни было возмущение анар-хистов против “тиранов”, власть политика не кажется нам такой уж большой: писец фараона завладевает зерном, а русский бюрократ - пачками рублей. Таким образом, управленцы признают свою зависи-мость по отношению к производству как в сфере потребления, так и в том, что касается самого способа их труда: писец фараона ис-пользует папирус, которым его снабжает его хозяин, для которого был срезан, а затем высушен тростник, растущий на берегу реки. Русский бюрократ использует телефон, продукт ассоциированного труда, функционирование которого требует определенного способа производства. Любая бюрократия есть бюрократия определенного способа производства. Следовательно, марксистов должны интересо-вать не степень злоупотреблений или привилегий, лживости или “покушений на демократию”, а идентификация способа производства, который делает необходимым государство, лишь формализмом которо-го является бюрократия.

Что касается России, вопрос ставится и разрешается в следу-ющей плоскости: имеется государство и далекая от исчезновения бюрократия, которая развивается и усиливается: следовательно, мы находимся в классовом обществе. Русская бюрократия со своими до-ходами не накопляет вазы, шелка или земли. Она покупает товары серийного производства или, пользуясь всемирно известным терми-ном, выражающим превосходство англосаксонского капитала, “стан-дартизированные” товары. Она получает эти товары в обмен на пря-моугольные кусочки бумаги, пачки которых в маленьких кожаных бу-мажниках она бережно прижимает к своему сердцу. Эти бумажные прямоугольники - деньги, в переводе на русский - рубли: следова-тельно, речь идет о бюрократии капиталистического способа произ-водства.

Бюрократия не содержит в себе ничего таинственного, что заслуживало бы “переоценки” в XX веке для того, чтобы объяснить русскую “гнусность” в свете марксистской теории. Она есть следс-твие и один из аспектов общественного разделения труда. Она за-висит от государства, а под “государством” на деле понимают пра-вительственную машину или государство, поскольку оно “в силу разделения труда образует свой собственный, обособленный от об-щества организм” (К. Маркс, Ф. Энгельс, ПСС, т.19, стр.29). Поя-вившись с возникновением классового общества, бюрократия вместе с ним и исчезнет. Низшая стадия коммунизма, т.е. социализм, не будет знать бюрократии. Тот, кто не является сознательным конт-рреволюционером или тупым, неисправимым республиканцем, для ко-торого история на всем своем протяжении колеблется между “демок-ратией” и “диктатурой”, не может говорить о “бюрократизированном социализме”; выражение само по себе абсурдное, потому что социа-лизм - это устранение бюрократии. Правда, некий бывший троцкист, а сегодня известный социал-демократ, для объяснения загадочной русской истории предлагает термин ... “государственный социа-лизм”! И это еще не самый безумный теоретический каприз!

Коммунизм, который победит только через сплочение рабочего класса вокруг своей коммунистической партии, в ходе противоборс-тва с капиталом, будет, неизбежно, черпать свою силу в энергич-ной борьбе против иерархии в системе оплаты труда. Тотчас после взятия власти, партия вновь обнародует славную меру Коммуны и Октября: коммунистический максимум, ограничение жалования всех чиновников заработной платой квалифицированного рабочего. Но вскоре исчезнут и сами понятия чиновника и квалифицированного рабочего. И заработной платы. Крайняя простота производственного плана позволит даже домохозяйкам (как об этом вопреки утвержде-ниям дураков говорит Ленин в тексте, не содержащем ни грана уто-пии) овладеть управлением государства. Затем исчезнут и домохо-зяйки, и государство, и разделение труда. Сначала, в силу рота-ции людей при выполнении различных обязанностей, затем в силу исчезновения общественной необходимости в этих обязанностях, бю-рократия будет постепенно исчезать.

Утверждая, что “бюрократическое перерождение рабочего госу-дарства” не исключало движения к социализму, которое было счаст-ливым следствием “завоеваний Октября” и которое продолжалось бы до тех пор, пока так называемые “завоевания” не были бы разруше-ны, Троцкий ревизовал марксистскую доктрину; единственным реше-нием было бы для него ясно сказать, что российский режим, по его выражению “подготовительный к социализму”, был капиталистическим. Потому что историческая роль капитализма и состоит в созда-нии основ нового общества. Однако этого Троцкий сказать не мог, убежденный, что, поскольку частная собственность на средства производства в крупной промышленности более не допускалась, Рос-сия преодолела капиталистическую стадию своего развития.

В работе “Еще и еще раз о природе СССР”, где Троцкий поле-мизирует с теми, кто глупее его, находим эту удивительную фразу, достойную самой что ни на есть субъективистской социологии: “Движущей силой московской бюрократии является, несомненно, стремление увеличить свою власть, свой престиж, свои дохо-ды”[1]. Не побоимся повторить себе наши выводы, которые всегда остаются теми же самыми, если только не считать жажду власти или стремление к богатству последней причиной существования определенных социальных групп, т.е. если не впадать в самый тривиальный буржуазный идеализм, мы можем рассуждать лишь следующим образом: общество, в котором обогащаются (“богатство” существует только при наличии “бедности”) есть общество классовое. Если богатство заключается не в количистве голов скота, рабов или наличии поместий, а в клочках бумаги и в записях в больших книгах учреждений называдемых “банками”, мы присутствуем при капиталис-тическом способе производства”.

Классы и способы производства

Мы подходим сейчас к ключевому моменту, пункту, в котором против нас поворачиваются все иллюзии, в котором все идеалисты, увриеристы, индетерминисты и защитники личности сбросят свои маски, выкрикнув в один голос аргумент, который они носят в сердце с самого начала, который контрреволюция внедрила в милли-оны голов, и который они с торжествующими нотками в голосе бро-сят нам в лицо: “Но в России, дорогой мой, нет больше капиталис-тов!”. Вся троцкистская конструкция зиждется на этой неоспоримой и в то же время ложной очевидности. В России, после Октябрьской революции 1917 года, нет более “буржуазии”. Этот жалкий, набив-ший оскомину, аргумент повторяется на все лады торжествующим оп-портунизмом уже сорок лет и, кажется, не исчерпал еще своего воздействия. Это аргумент публичных собраний и книг академиков, преображение и апофеоз русского империализма. “У нас в Советском Союзе, где нет больше капиталистов...”, “у нас, где ликвидирова-на эксплуатация человека человеком”, - таков беспрестанный лейт-мотив контрреволюции. Тот факт, что в России нет больше частных собственников крупных средств производства в промышленности, служит неисчерпаемой базой для бесконечных всякого рода анти-марксистских спекуляций, которые все опираются на обычные идеа-листические суеверия и которые противостоят непоколебимой мате-риалистической доктрине.

В “Капитале” Маркс расправился со всей вульгарной критикой капитализма, направляемой теми, кто не является его непримиримы-ми врагами и даже зачастую оправдывает его существование под ви-дом его критики. К числу примеров подобной вульгарной критики следует отнести ту, которая упрекает капиталиста в чрезмерном потреблении и ту, которая обвиняет его в навязывании своей воли трудящимся “антидемократическими методами”.

Прежде всего, как человек из плоти и крови, капиталист жи-вет за счет своего капитала. “Поэтому, поскольку вся деятель-ность капиталиста есть лишь функция капитала, одаренного в его лице волей и сознанием, постольку его собственное личное потреб-ление представляется ему грабительским посягательством на накоп-ление его капитала; так в итальянской бухгалтерии личные расходы записываются на стороне дебета капиталиста по отношению к его капиталу”. (К. Маркс, Ф. Энгельс, ПСС, т.23, стр.606). Капита-лист - это не человек с огромным животом и сигарой в зубах, и тот, кто попытался бы доказать существование капитализма в Рос-сии ссылаясь на чрезмерные расходы директоров доказал бы только свое полное незнание марксизма. Классовая доктрина сухо замеча-ет: чем больше капиталист потребляет, тем меньше он капиталист. Чем больше он капиталист, тем меньше он потребляет. Тех китайс-ких теоретиков, которые пытаются доказать свою марксистскую чис-тоту противопоставляя умеренность директоров предприятий своей страны расточительству новых советских царей, можно, следова-тельно, лишь упрекнуть в наивности.

Для марксизма очевидно: капиталист есть лишь агент социаль-ного механизма. Капиталист не только является настоящим капита-листом лишь тогда, когда он осуществляет накопление, но еще и только тогда, когда он доводит свое дело до конца, подавляя свои личные прихоти и стремясь познать и наилучшим образом соблюсти законы, вытекающие из конкуренции различных капиталов. “Лишь по-стольку, поскольку капиталист есть персонифицированный капитал, он имеет историческое значение и ...историческое право на су-ществование” (К.Маркс, Ф.Энгельс, ПСС, т.23; стр.605). Свобода капиталиста есть лишь осознание им необходимости накопления ка-питала. “Кроме того, развитие капиталистического производства делает постоянное возрастание вложенного в промышленное предпри-ятие капитала необходимостью, а конкуренция навязывает каждому индивидуальному капиталисту имманентные законы капиталистическо-го способа производства как внешние принудительные законы. Она заставляет его постоянно расширять свой капитал для того, чтобы его сохранить, а расширять свой капитал он может лишь посредс-твом прогрессирующего накопления” (там же, стр. 606). Капита-лист, следовательно, не является жуиром и угнетателем, как это представляют себе мелкие буржуа, или даже если он и таков, то лишь в силу действия определенного социального механизма. Сущ-ность капиталиста ни в коей степени не определяется обладанием прав собственности. Следуя материалистическим посылкам своей доктрины, Маркс показывает, что не сознание капиталистов создает общественные законы, а наоборот, законы рыночной экономики соз-дают и капиталистов и их сознание.

Новообращенные любители “левых” тирад против “жирных котов” и “финансовых феодалов” всегда бывают очень удивлены, когда им случается перелистывать “Капитал”. Они ожидали на первых же страницах встретить главных действующих лиц: с одной стороны - рабочего в деревянных башмаках, униженно мнущего в руках свой берет, с другой - пузатого капиталиста, полного высокомерия и с сигарой во рту. Они, может быть, ожидали увидеть два класса выстроившихся в боевом порядке и занявших исходные позиции. Ни-чего подобного. “Капитал” - книга весьма абстрактная, первый от-дел которой называется “Товар и деньги” и которую можно прочи-тать до конца не обнаружив в ней определения классов как групп индивидуумов.

Маркс начинает не с выделения различных групп индивидуумов и рассмотрения затем их борьбы за распределение общественного продукта. Как материалист он знает, что индивидуумы не определя-ют материальные условия своего существования, а, напротив, узко детерминированы последними. Следовательно, прежде всего он изу-чает материальные условия существования индивидов; он определяет производственные отношения. В соответствии с уровнем своего раз-вития, различные общества функционируют вполне определенным спо-собом, независимо от сознания, которым обладают (или не облада-ют) отдельные индивидуумы. И это функционирование налагается как необходимость не только на эксплуатируемых, но и на эксплуататоров, не только на отдельных индивидуумов, но и на последователь-ный ряд поколений существующих классов. Именно это Маркс называ-ет способом производства.

Исторический материализм не уделяет много времени таким по-нятиям, как “воля” капиталистов или “антидемократический” дух бюрократии. Он показывает, как зарождаются и в исторической пос-ледовательности сменяют друг друга различные способы производс-тва, управляемые определенными законами, которые он тщательно изучает. Он не довольствуется тем, что говорит о том, что капи-тализм есть эксплуатация человека человеком, хотя это и превос-ходная агитационная формула, ибо это общая характеристика раз-личных способов производства, которые следуют друг за другом со времени разложения первобытного коммунизма и, следовательно, не позволяет их отличить друг от друга. Маркс четко показал, как эта эксплуатация осуществляется при капиталистическом способе производства, установил и разобрал по частям ее основные меха-низмы: капитал, наемный труд, прибавочная стоимость, процентная ставка, земельная рента. Он не говорит только, что коммунизм - это ликвидация частной собственности на средства производства (формула, бесстыдно эксплуатируемая контрреволюцией), он уточ-няет также, что коммунизм - это ЛИКВИДАЦИЯ НАЕМНОГО ТРУДА.

Отношения собственности эволюционируют вместе с производс-твенными отношениями. Мы различаем четыре типа собственности совместимые с капитализмом: индивидуальная собственность, коопе-ративная, акционерная, государственная. Так как капитал концент-рируется беспрерывно на протяжении всей истории капитализма, вполне логично, что современные крупные средства производства подталкивают к возникновению ассоциаций капиталистов и, в конеч-ном счете, требуют вмешательства государства. Это не составляло никакой тайны для Энгельса, который часто уточнял, что огосу-дарствление средств производства само по себе не содержит ничего социалистического: "Противодействие мощно возрастающих произво-дительных сил их капиталистическому характеру ... вынуждает класс самих капиталистов все чаще и чаще обращаться с ними ... как с общественными производительными силами. Как периоды про-мышленной горячки ..., так и самые крахи, разрушающие крупные капиталистические предприятия, приводят к такой форме обобщест-вления больших масс средств производства, какую мы встречаем в различного рода акционерных обществах ... на известной ступени развития становится недостаточной и эта форма: государство как официальный представитель капиталистического общества вынуждено взять на себя руководство указанными средствами производства и сообщения”. Энгельс продолжает по адресу будущих усовершенство-вателей марксизма: “Если кризисы выявили неспособность буржуазии к дальнейшему управлению современными производительными силами, то переход крупных производственных предприятий и средств сооб-щения в руки акционерных обществ и в государственную собствен-ность доказывает ненужность буржуазии для этой цели. Все общест-венные функции капиталиста выполняются теперь наемными служащи-ми” (К. Маркс, Ф. Энгельс, ПСС, т.23, стр.288-289).

В “Капитале” Маркс рассказывает историю о разорившихся ка-питалистах, которые возвращаются на свои бывшие хлопчатобумажные фабрики в качестве управляющих и получают директорское жало-ванье. Из этого факта он даже извлекает аргумент для того, чтобы показать, что прибавочная стоимость или, точнее, прибыль, реали-зованная индивидуальным капиталом, вовсе не является вознаграж-дением, получаемым за какие-то “исключительные способности” ка-питалиста, которые на определенных условиях обмениваются на ди-ректорскую зарплату, размеры которой довольно скромны. Капитал не является капиталистом; в XIX веке это доказывается самим раз-витием промышленности, которое выявило различие между собствен-ностью и функциями управления, о чем ранее было сказано в “Ком-мунистическом Манифесте” 1847 г., и чего троцкисты так никогда и не поняли.

Теперь, после благотворного обращения к классикам, вернемся к вышеупомянутому вульгарному аргументу: “в России не существует больше капиталистов, поскольку там уничтожена частная собствен-ность на средства производства”. Будем надеяться, что наш оппо-нент позволит не согласиться с ним в этом пункте и напомнить, что колхозники, которые представляют немалую часть населения страны, владеют приусадебными участками, часть продуктов кото-рых они потребляют, что представляет собой докапиталистическую форму производства. В той мере, в какой колхозники выносят про-дукты своего труда на рынок, они являются также мелкими индиви-дуальными товаропроизводителями, таковыми они являются также и потому, что работают в сельскохозяйственном кооперативе, колхо-зе, хотя они и используют при этом ассоциированный труд. Кроме того, частная собственность на средства производства существует в кустарном производстве и в мелкой торговле. Наконец, необходи-мо напомнить о существовании временных подрядных организаций, в частности в строительстве. Теперь, правда, мы должны признать, что частной собственности на средства производства не существует в крупной промышленности. Это факт. Но делать из этого вывод, что не существует более ни классов, ни капитализма - это контр-революционная теория.

Не упразднение капитала заменяет капиталистов наемными ди-ректорами, а его развитие. Даже если бы русская промышленность была бы гораздо более развитой, чем она является сегодня, даже если бы перестал существовать кооперативный сектор экономики и не было бы никакой частной собственности на средства производс-тва, капитализм, тем не менее, не исчез бы. Даже если бы все ди-ректора предприятий стали бы наемными работниками, капитал все равно не прекратил бы своего существования. Общество, состоящее исключительно из лиц наемного труда, есть чисто капиталистичес-кое общество. Такое общество, без всякого сомнения, есть фикция, но фикция научная и настолько неоригинальная, что она появилась уже в 1844 году в рукописях будущего автора “Капитала”. “Даже равенство заработной платы, как его требует Прудон, имело бы лишь тот результат, что оно превратило бы отношение нынешнего рабочего к его труду в отношение всех людей к труду” (К. Маркс, Ф. Энгельс, ПСС, т.42, стр.98). Следовательно, ни превращение хозяев предприятий в наемных директоров (констатируемое в Рос-сии), ни даже установление равной заработной платы (или его троцкистский эквивалент, “ликвидация привилегий советской бюрок-ратии”) не означает (или не означало бы) исчезновение капитала.

Ко всем тем, кто убежден в обратном, даже в ином контексте, чем концепция Прудона, применима критика Маркса: "В этом случае общество мыслилось бы как абстрактный капиталист" (там же). В реальном коммунистическом обществе, т.е. в обществе преодолевшем общественное разделение труда, характерное для общества буржуаз-ного (какова бы ни была структура каждого отдельного класса в определенный момент своего развития), материальные условия, из которых возникают обмен, стоимость, наемный труд и т.д. исчезают и сами по себе становятся невозможными. Предположить, что об-щество, в котором, как в России, данные категории продолжают су-ществовать, может преодолеть буржуазное разделение труда (или, что то же самое и чего господа троцкисты, однако, не знают, что исчезновение класса "частных собственников на средства произ-водства" имеет значение решающего изменения общественного разде-ления труда) - это то же самое, что спутать "абстрактный капитализм" с социализмом. "Капитализм", поскольку таковым, неизбежно, является общество, в котором продолжают существовать буржуазные производственные отношения (стоимость, заработная плата, прибыль - это производственные отношения, а не "инструмент", который можно было бы использовать на похвальные, "социалистические", цели, но и это господам троцкистам не ведомо!). Но капитализм "абстрактный", поскольку материальные условия для этих отношений при этом отсутствуют.

Не "новая" истина, которую марксизм окончательно установил в XIX веке заключается в том, что в условиях реального капита-лизма “необходимость предварительно превратить продукт или дея-тельность индивидов в форму меновой стоимости, в деньги” [2] вы-текает из факта, “что их производство не является непосредствен-но общественным, не представляет собой продукт ассоциации, рас-пределяющей труд среди своих членов” (К. Маркс, Ф. Энгельс, ПСС, т.46, ч.I, стр.101), или, другими словами, вытекает из разделе-ния общества на классы, что всегда было лишь другим вариантом выражения буржуазного разделения труда (которое включает в себя противоречие между умственным и физическим трудом, также как и между городом и деревней). Каждый, кто, констатируя существова-ние в России обмена, денег, заработной платы и т.д., упрямо изу-чает юридические нормы, которые в ней действуют, а также пирами-ду доходов, чтобы успокоить себя насчет возможной опасности “возврата к капитализму” вследствие того, что “бюрократии” уда-лось бы “создать социальную базу своего господства” (!) поступа-ют точно таким же способом как те неграмотные, которые, наблюдая величественную смену дня и ночи, тем не менее спрашивают беспо-койно людей, которые ходили в школу, насколько обоснована вера во вращение Земли. Троцкистской теории, которая видит в “восста-новлении частной собственности на средства производства” единс-твенную возможность “возврата к капитализму”, мы противопостав-ляем тезис о том, что капитализм никогда не исчезал (и не мог исчезнуть) в этой стране, и что капитализм определяется произ-водственными отношениями, а не нормами права.

Определение капитализма как “частной собственности на средства производства” - это диалектическое дополнение к опреде-лению социализма как обобществления наемного труда, которое как мы только что видели, Маркс отрицал. Основанием для этого явля-ется не только то, что наемный труд обобществляется именно по мере исчезновения частных собственников. Оно заключается в том, что это определение и эта концепция вытекают из той самой нема-териалистической и недиалектической концепции истории и экономи-ки, которая, что так хорошо было показано Марксом, с одной сто-роны “персонифицирует вещи”, а с другой - “овеществляет отноше-ния между людьми”.

“Персонификация вещей”. В марксистской теории “частный ка-питалист” является лишь агентом, инструментом (исторически обре-ченным, как показывает вся современная эволюция) капитала: в пе-ревернутом восприятии идеологии вообще и троцкистской идеологии в частности, наоборот, именно капитал низведен до роли просто инструмента, которым пользуется капиталист, чтобы утолить свои властные аппетиты и жажду наживы; двигателем капитализма при этом была бы психология, свойственная классу буржуазии (которая в действительности и в марксистской теории сама должна быть объяснена и может быть объяснена только в связи с развитием производительных сил и производственными отношениями, которые из него вытекают и которые были установлены независимо от “воли” людей вообще и от “воли” господствующего класса в частности); и если класс буржуазии, в качестве “класса частных владельцев средств производства”, исчезает, двигатель перестает работать! И, если, экономика, тем не менее, продолжает функционировать, то именно потому, что старый двигатель был заменен на совершенно новый!

“Овеществление отношений между людьми”. В действительности и согласно марксизму товар и деньги являются результатом опреде-ленных отношений между людьми в процессе производства, “которые устанавливаются посредством вещей” (“вещи”, такие как средства производства, включая людей, - те, которые имеются в наличии в данную эпоху). В перевернутом видении идеологии, товар и деньги сами по себе являются "вещами"; соответствующими естественным и неизменным потребностям; тогда заработная плата и прибыль явля-ются не тем, что они есть на самом деле - производственными от-ношениями, которые в будущем должны исчезнуть, но вечными кате-гориями любого способа производства.

Это факт, что социальные условия, которые сделали возможным развитие новой экономики капитализма, начиная с простого товар-ного производства, были исторически основаны на существовании класса, лишенного средств существования, с одной стороны и клас-са частных владельцев товаров и денег - с другой. Но столь же неоспоримым фактом является то, что развитие этой новой экономи-ки сопровождается широкой деприватизацией собственности (акционерные общества, национализированные предприятия), которая явля-ется простым юридическим отражением концентрации производства и того, что сам Маркс не колеблясь назвал “обобществлением”, в экономическом смысле, производительных сил. Было бы странным, если бы “реальное движение общества” (которое Маркс четко поста-вил себе целью описать в “Капитале” и которое видит не только разрушение нерыночной экономики, но и разорение мелких произво-дителей, возникновение различных категорий промышленного проле-тариата, рождение новых слоев класса наемных работников, связан-ных с новыми функциями государства в странах передового капита-лизма) не оказало бы воздействия в области права, чтобы “госу-дарственная собственность” не оказалась бы в конце концов юриди-ческой формой наилучшим образом отвечающей либо развитию произ-водительных сил, слишком больших для частной инициативы, в раз-витых капиталистических странах, либо особым условиям страны, откуда, как из России, буржуазия сбежала вследствие революции и где марксистская партия не могла терпеть “социалистической предприимчивости” русских рабочих, но чувствовала себя обязан-ной, используя средства централизованного государства, встретить лицом к лицу чрезвычайные проблемы реконструкции разоренной эко-номики в масштабах огромной территории, задача, которая могла быть определена самим Лениным как “социалистическая” только в политическом смысле этого термина (и так как это была партия, считавшая себя пролетарской, которая смело видела перед собой перспективу - которую позже будут отрицать могильщики большевиз-ма - борьбы за мировую революцию), но которая не ставилась и не могла быть поставлена в смысле экономическом, как об этом, при всех неизбежных и досадных терминологических колебаниях, ярко свидетельствует вся деятельность Ленина.

Чтобы разрешить вопрос о “природе СССР”, при размышлении над которым угасло несколько поколений троцкистов, так и не су-мев дать ему удовлетворительного решения не только в глазах “вы-сокой теории”, но даже просто с точки зрения политической реаль-ности и элементарного пролетарского инстинкта, у нас нет никакой нужды в разрешении неразрешимых вопросов поднятых учеными-социо-логами, которые забывают не только о том, что социальная реаль-ность намного шире их книг, но и о том, что она не соизволяет становиться неподвижной из-за того, что им очень хочется ее сфо-тографировать. Нам достаточно (после констатации существования в так называемом “социалистическом лагере” капиталистических производственных отношений) констатировать, что там существует так-же и классовая борьба. Напомним этим господам, которые не пони-мают, что упразднение капитализма не может быть делом “народно-го” государства, говорящего языком мира и “честной” торговли, но лишь диктатуры пролетариата, пример, взятый из истории самого недавнего прошлого. В декабре 1970 г. в Польше мы увидели возму-щение рабочих Балтийской судоверфи, вставших лицом к лицу с го-сударством и его полицией. Они только протестовали против сниже-ния заработной платы, но им противостоял не только корпус “соци-алистических” директоров .., которые желали “повысить производи-тельность труда”, не только массы мелкого католического кресть-янства, но и весь политический аппарат государства, его регуляр-ная армия и полиция, а за всем этим (в случае, если бы дело заш-ло слишком далеко) армии мирового капитала. Перед лицом этих фактов социологический педантизм начинает придираться: “Нужно различать понятия. Бюрократия - это не класс!” Мы далеки от на-мерения доказывать, что бюрократия это класс. Мы попросту и в общих чертах говорим, что точно также, как присутствие капита-листических “категорий” доказывает существование капитала, клас-совая борьба доказывает, что общество имеет классовую структуру. И тем хуже для тех “борцов за рабочее дело”, которые не удовлет-воряются подобным доказательством.

Доказательство от абсурда: возврат к капитализму

В “Преданной революции” Троцкий старается доказать, что нельзя квалифицировать общественный строй в России как государс-твенный капитализм. Мы считаем, что довольствоваться формулой “государственный капитализм” для характеристики российского об-щества и экономики можно было бы только, если бы государство располагало не только продукцией крупной промышленности, но так-же (что все в меньшей степени соответствует действительности на-чиная с хрущевских времен) и продукцией сельского хозяйства, не-обходимой для содержания лиц наемного труда, потому что ему еще и сегодня (и, без сомнения, еще в течение долгого времени) при-ходится покупать ее в кооперативах - и по ценам, которые посто-янно растут.

Но не по этим соображениям (абсолютно марксистским) Троцкий отвергает концепцию “государственного капитализма”. Он ее отвер-гает потому, что в его глазах Россия не является более капиталистической. Способ, которым он достигает этого результата, по-казывает до какой степени опустошительной была контрреволюция. Автор “Анти-Каутского” опустился до уровня вульгарного марксис-та. “Попытка представить советскую бюрократию как класс “госу-дарственных капиталистов” заведомо не выдерживает критики. У бю-рократии нет ни акций, ни облигаций (Л. Троцкий, “Преданная ре-волюция”, М., 1990, стр.207). Конечно, бюрократия никогда не мо-жет быть классом. Она может быть только бюрократией государства, которое само является инструментом классового господства. Если есть бюрократия, значит имеются и классы и задачей марксизма ос-тается изучение данного способа производства. Однако это совсем не то, что делает Троцкий. Как пытается он привести в замеша-тельство своего оппонента, сторонника теории, что бюрократия яв-ляется классом? Доказывая ему, что с точки зрения уровня разви-тия производства абсолютно невозможно более говорить о капита-лизме в России? Нет. Троцкий совершает еще более грубую ошибку, чем тот, кто пытался доказать, что бюрократия это класс. Он ста-рается показать, что в области потребления бюрократия не может быть приравнена к буржуазии. Вместо владения облигациями, бюрок-ратия довольствуется получением повышенной заработной платы. Мы уже убедились, что общество целиком состоящее из лиц наемного труда было бы обществом чисто капиталистическим. Существование наемных директоров в национализированной промышленности, следо-вательно, далеко от того, чтобы служить доказательством исчезно-вения капитализма. Чтобы придать большую силу своим доказатель-ствам, Троцкий добавляет: “Своих прав на эксплуатацию государс-твенного аппарата отдельный чиновник не может передать по нас-ледству” (там же). Заметим, что согласно марксистской теории, государство не может быть объектом эксплуатации, поскольку оно является лишь средством для поддержания эксплуатации, источник которой находится вне его и оно, само по себе, является лишь следствием этой эксплуатации. Таким образом, отсутствие права наследования придало бы, по мнению Троцкого, новую силу ранее выдвинутому аргументу об отсутствии частной собственности на крупные средства производства. Наша позиция не такова. Право наследования не является чертой собственно капитализма, и капи-тализм вполне может без него обойтись. Можно даже сказать, что отсутствие права наследования может позволить капиталу наилучшим способом распределять живой материал, который он подчиняет себе, чтобы обеспечить свое функционирование. При капитализме дети эксплуатируемых могут стать руководителями предприятий. Деньги и способность обеспечить производство прибавочной стоимости - вот узы, которые обеспечивают связность общества. Упразднение права наследования полностью совместимо с капитализмом, даже с капита-лизмом относительно отсталым, как это имеет место в России. Оно обеспечивает “равенство шансов” стать эксплуататором в обществе вполне сложившейся эксплуатации; оно, следовательно, ни в малей-шей степени не упраздняет эксплуатацию. Судите сами о ничтожнос-ти теории, на базе которой Троцкий пытается создать Четвертый Интернационал: бюрократия не является классом, поскольку не об-ладает частной собственностью на средства производства, но если бы ей удалось вновь ввести эту собственность, она бы трансформи-ровалась в класс: “Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означа-ла бы превращение ее в новый имущий класс” (там же, стр.210). Или вот еще: “Бюрократия еще не создала для своего господства социальной опоры, в виде особых форм собственности” (там же, стр.207). В области исторического идеализма редко кто говорил лучше. Таким образом, далекие от того, чтобы быть продуктом оп-ределенных социальных условий и осознать свои интересы только после своего появления на базе определенных производственных от-ношений, классы в начальный период существуют в форме каст и лишь затем создают “социальную базу” своего господства. Это ан-тибюрократическая фантасмагория, но ни в коем случае не материа-лизм. Класс становится таковым только после того, как он создаст “социальную базу” своего господства! Более того, в случае с “бю-рократией” этой социальной базой были бы ... “особые формы собс-твенности”!!! Мы не только впадаем при этом в полный идеализм, но и целиком остаемся в плену вульгарного марксизма. Эволюция российского общества рассматривается здесь не под углом “произ-водственных отношений”, а под углом несколько более узким, можно даже сказать демократическим, “злоупотребления властью” и приви-легий в области потребления! Для Троцкого времен “Преданной ре-волюции” (quantum mutatus ab illo!), бюрократия может превра-титься в буржуазию, если ей удастся ... восстановить частную собственность на средства производства!!! Весь исторический ма-териализм, таким образом, становится с ног на голову!

Изучение политической программы троцкистов в СССР покажет нам до какой степени Троцкий времен “Терроризма и коммунизма” прав по отношению к Троцкому периода изгнания, когда он лаконично замечает: “Действительность не прощает ни одной теоретической ошибки”. Позицию лидера большевиков-ленинцев, а позже основателя Четвертого Интернационала, можно резюмировать следующим образом. В России, несмотря на обобществление средств производства, оста-ются в силе буржуазные нормы распределения, которые бюрократия отстаивает и которыми она злоупотребляет, чтобы извлечь из них привилегии. В этих условиях планирование осуществляется не де-мократическими, а бюрократическими методами, что вызывает серь-езные деформации и разбазаривание средств. Вывод: экономическое развитие - это хорошо, паразитическое потребление бюрократии, которое тормозит процесс накопления - это плохо.

Эта теория ставит Троцкого и троцкистов не в ряды врагов мирового капитала и не в ряды сторонников разрушения капиталис-тических форм производства (которые признают революционный ха-рактер капитализма по отношению к предыдущим способам производс-тва), но в ряды демократических защитников накопления капитала в России. Что отличает марксистов от идеологов буржуазии, так это именно то, что они никогда не поют дифирамбов "прогрессу" (и, в частности, прогрессу экономическому) вообще, но они всегда с особой тщательностью различают формы “экономического прогресса”, поскольку в историческом плане рост общественной производитель-ности труда приводит к изменению старых форм производства, их революционному разрушению и появлению новых форм. Весь истори-ческий материализм заключается именно в умении отличать различ-ные формы “экономического прогресса” или развития производитель-ных сил, а прогресс вообще, коротко говоря, просто является чис-той буржуазной абстракцией. Однако Троцкий, вкупе со Сталиным и со всей прогрессистской шайкой друзей СССР принялся воспевать чудесное экономическое развитие, ставшее возможным, по его мне-нию, в результате завоеваний Октября. Контрреволюция была столь ужасной, что Троцкий смог прослыть экстремистом когда пел дифи-рамбы варварскому и кровавому первоначальному накоплению на кос-тях пролетариата, а занятая им личная позиция явилась поддержкой “слева” сталинским (буржуазным) тезисам, согласно которым социа-лизм позволяет достичь темпов экономического развития недоступ-ных капитализму. Марксисты (которые не участвовали в создании Четвертого Интернационала) также признали огромный прогресс, ко-торого достигла Россия под энергичным руководством Сталина, но никогда не позволяли ослепить себя бессмысленной ненавистью к тирану. Они сделали это оставаясь марксистами, поскольку они открыто приветствовали этот прогресс как буржуазный и поняли, что он утверждает на огромной территории капиталистические про-изводственные отношения. Троцкий же, напротив, позорнейшим обра-зом спутал “переход к социализму” с первоначальным капиталисти-ческим накоплением, два исторических явления не имеющих друг с другом ничего общего, поскольку одно из них представляет рожде-ние, второе - исчезновение капиталистического способа производс-тва. “Если считать, что задачей социализма является создание бесклассового общества, - пишет он в “Преданной революции”, - основанного на солидарности и гармоническом удовлетворении всех потребностей, то в этом основном смысле в СССР социализма еще нет и в помине”. (Л. Троцкий, “Преданная революция”, М., 1990, стр.6). Вот это замечательно. Но продолжение приводит в отчая-ние. “Правда, противоречия советского общества глубоко отличают-ся по природе своей от противоречий капитализма” (там же). Троц-кий в период своего изгнания был настоящим сталинистским демок-ратом, сторонником экономического развития России, которая осво-бодилась бы от своих бюрократических пороков. То, что это разви-тие осуществлялось бы в буржуазных формах, оставляло его совер-шенно безразличным по той простой причине, что он не понимал смысла происходящего. Отсюда его восторги по поводу триумфа ин-дустриализации, которые не представляли бы опасности, если бы он провозгласил капиталистический характер развития России (марк-систы всегда рассматривали как прогрессивное развитие капитализ-ма в отсталых странах), но которые содержали катастрофическую теоретическую и политическую путаницу с того момента, когда он стал приветствовать его как “социалистический”. Нет недостатка в победных возгласах, вырывавшихся у вождя Четвертого Интернацио-нала по поводу “чуда” плановой экономики, такой, например, какой можно прочесть в начале “Преданной революции”: “С господами бур-жуазными экономистами спорить больше не о чем: социализм доказал свое право на победу не на страницах “капитала”, а на хозяйс-твенной арене, составляющей шестую часть земной поверхности; не языком диалектики, а языком железа, цемента и электричества” (там же, стр 9). В его работе “Марксизм и наше время” можно еще прочитать следующее: “то, что обобществление средств производс-тва дает огромную экономическую выгоду, доказано не только в те-ории, но и опытом СССР, несмотря на ограниченные рамки этого опыта”. “Социализм” и “капитализм” измеряются здесь на один ар-шин, описываются одним и тем же языком: языком железа, стали и электричества. Социализм более не предстает одновременно и как антипод и как преемник капитализма, но лишь как удачливый конку-рент, который бежит быстрее последнего и в том же направлении. И чтобы “оправдать” в какой-то степени “бюрократические пороки” России, Троцкий не находит ничего более убедительного, чем этот жалкий аргумент, совершенно недостойный автора “Уроков Парижской коммуны”: “В самом деле, Маркс никогда не говорил, что социализм мог бы быть полным применительно к отдельно взятой, тем более отсталой стране.” И здесь у нас просто не хватит мужества ожес-точиться против орла упавшего на птичий двор.

Что нужно российским рабочим? Демократия в системе Советов? “Демократическое” планирование? Современные троцкисты не колеб-лясь отвечают “да”. Они ратуют за “политическую” революцию, ко-торая, отстранив бюрократию от власти, позволит установить пла-нирование, в разработке которого будет участвовать все трудящее-ся население и которое позволит рабочим самим управлять своими собственными делами. Эта революция не будет иметь необходимости быть социальной, потому что производство уже (см. выше цитату Троцкого) “обобществлено”. Пролетариату будет достаточно устано-вить свою собственную политическую власть и устранить тот “не-достаток”, что “средства потребления еще являются товаром”. Мы придерживаемся совершенно иной теории. Борьба против бюрократи-ческих извращений системы, существующей в России, вполне прием-лема для нынешних руководителей, которые, как, например, Герек в Польше, всегда готовы признать, что бюрократизм - это порок и охотно обещают рабочим, когда последние требуют увеличения зарп-латы, добавки в виде этого малоценного продукта, который зовется “демократией”.

Узловой точкой при анализе российского общества является вопрос о природе государственной промышленности. Все те, кто признавал ее социалистической (какой бы ни была последующая кри-тика), покинули почву коммунистической революции ради стремления к усовершенствованию русского капитализма.

Если бы мы спросили у современных троцкистов, кто является автором следующей цитаты: “И тем не менее, в целом, нельзя ска-зать, что наш строй есть строй социалистический, ни того, что он является капиталистическим. Он представляет собой переход от ка-питализма к социализму... “, они, конечно, ответили бы: Троцкий. Точно также они не колеблясь приписали бы теоретику “Преданной революции” следующий пассаж: “Можно было бы сказать, что это еще не социализм, если учесть все те пережитки бюрократизма, которые сохранились в руководящих органах наших предприятий. Это замеча-ние верно, но оно не находится в противоречии с тем фактом, что государственная промышленность представляет собой социалистичес-кий тип производства”. Однако, они ошиблись бы: автором этих строк является никто иной как Сталин, включивший их в свой “Док-лад о политической деятельности ЦК” на XIV съезде ВКП(б). Его последующие политические победы, конечно, позволят генеральному секретарю объявить Россию полностью социалистической и предста-вить бюрократию как выдумку “троцкистских саботажников”. Тем не менее, выдавая “социалистический” аттестат государственному сек-тору экономики под тем предлогом, что частная собственность на средства производства не была восстановлена, троцкистская оппо-зиция впоследствии могла служить лишь в качестве бокового охра-нения для процесса накопления капитала в России, также как она, под видом защиты завоеваний Октября, должна была выполнять роль пропагандистского агента русского империализма в ходе второй ми-ровой войны. “Действительность не прощает ни одной теоретической ошибки”. Сегодня мнимая рабочая партия, которая поставила бы себе целью пролетарскую демократию и демократическое планирова-ние в России, была бы в ней партией консервации общественных от-ношений. В России, как и в Польше, рабочие должны бороться за увеличение заработной платы и уменьшение продолжительности рабо-чего времени; они должны стремиться к разрушению государственных профсоюзов и к растущему союзу трудящихся в экономической борь-бе, т.е. к “саботажу” национальной экономики и разрушению плани-рования; они должны бороться за революционное разрушение сущест-вующего государства, чтобы установить их собственную власть с помощью Всемирной Коммунистической Партии, деспотическими мето-дами вмешаться и разрушить капиталистические производственные отношения, всячески пытаясь расширить масштабы международной ре-волюции. Первые мероприятия, которые осуществит коммунистическая власть в России, ничем не отличаются от тех, которые ей придется сделать в других развитых странах: изъятие капиталовложений, увеличение оплаты труда, установление обязательного труда для всех трудоспособных элементов и резкое сокращение рабочего вре-мени, в той мере в какой позволит международная обстановка. За-тем пролетарская власть установит план производства в физических единицах, начнет непрерывное разрушение капиталистических произ-водственных отношений и отменит деньги. Эта революция не будет, как того хотел Троцкий, революцией “политической”, ограничиваю-щейся тем, что вновь передаст в руки пролетариата руководство уже “социалистической” промышленности, хотя бы в тех отраслях, в которых государство производит средства производства, потому что такова троцкистская теория. Задачей этой революции будет упразд-нение рыночных отношений между предприятиями и трансформация их в единый производственный механизм управляемый пролетариатом, становящийся, по меткому выражению Ленина, “одной конторой и од-ной фабрикой”. Эта революция будет революцией социальной.

Оперируя ложной диалектикой, согласно которой пролетариат может потерять власть только в результате насильственной контр-революции (как будто расправа над большевиками-интернационалис-тами, его боевым ядром, в конце 20-х годов не была “насильствен-ной”), отождествляя ликвидацию капитализма с исчезновением част-ной собственности на средства производства, социалистическое планирование с простым капиталистическим огосударствлением, а преимущества социализма с быстрым развитием экономики, Троцкий полностью разрушил марксистскую доктрину. Утверждая, что “проти-воречия советского общества глубоко отличаются по природе своей от противоречий капитализма”, он не оставил от нее камня на камне. Так как марксизм представляет из себя единое целое, то и гораздо более скромных “новаций” было бы достаточно, чтобы его полностью разрушить. “Природа” противоречий общества определяет-ся тем движением, в которое оно вовлечено и только теоретически корректным анализом этого движения можно правильно определить эту природу.

Классические марксистские источники с точностью обозначают последствия, которые влечет за собой развитие отношений найма для общественного устройства: все более заметное отделение госу-дарства от гражданского общества (феодальное государство - это детская игрушка по сравнению с тем, которое развивается при ка-питализме); исход населения из сельской местности и появление больших городов, находящихся в постоянном развитии; все более совершенное разделение труда, порабощающее производителя; расту-щее противоречие между физическим и умственным трудом; отделение школы от производительного труда; неравноправие мужчины и женщи-ны.

Как уже было видно, троцкистам, которые, тоном взволнован-ным и патетическим, поверяют нам свой страх увидеть Россию “вер-нувшейся к капитализму”, мы отвечаем простым утверждением, что она его никогда не покидала. Что сказать теперь ученым невеждам, которые утверждают, что в экономическом отношении Россия осу-ществляет переход к социализму благодаря своему замечательному производству государством средств производства, которая преодо-лела капитализм и уже осуществляет нетоварное производство? При всем нашем уважении к этим теоретикам социализма, мы должны им сказать, что они ошиблись поездом. Хорошую услугу оказали бы мы ученому Эрнесту Манделю, если бы, встретив его в купе поезда Па-риж - Брюссель, занялись бы убеждением его, что он находится в поезде Брюссель - Париж? Нет, без сомнения, и всякий здравомыс-лящий человек назвал бы нас хулиганами. К несчастью именно такую злую шутку троцкисты (с Манделем во главе) разыгрывают, или хо-тели бы разыграть с русским пролетариатом: убедить его, что он едет из Брюсселя в Париж, тогда как его поезд движется в обрат-ном направлении, убедить его, что он движется в направлении - несмотря ни на что - социализма, тогда как его тянут к капита-лизму, все более сложившемуся и очевидному.

Направление, которое ведет к социализму и направление, ко-торое ведет к капитализму, столь же противоположны друг другу, как и маршруты Париж - Брюссель и Брюссель - Париж. На пути к капитализму пейзаж следующий: наемный труд и денежное обращение постоянно развиваются; движение, которое является душой всех об-щественных преобразований, может, в этом случае, быть описанным одной простой формулой: “Д-Т-Д”. Государство все больше отделя-ется от гражданского общества; города развиваются, а деревни становятся безлюдными; разделение труда усиливается, противоре-чие между умственным и физическим трудом становится более рез-ким, школа отделяется от производства, женщина порабощается муж-чиной. На пути к социализму ландшафт коренным образом меняется. Движение становится обратным по отношению к тому, которое наблю-дали на пути к капитализму: денежное обращение атрофируется и исчезает; государство растворяется в гражданском обществе; раз-личие между сельским хозяйством и промышленностью исчезает, тог-да как громадные капиталистические агломерации разрушаются; про-изводственные площади и жилые районы распределяются рационально по территории; разделение труда регрессирует, противоположность между умственным и физическим трудом также стирается, образова-ние более не отделено от производственной деятельности, женщина становится равной с мужчиной.

Даже если не понимаешь как работает локомотив, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять в каком направлении он движется: достаточно поглядеть на окружающий ландшафт. Если не понимаешь, что в России нет ничего другого, кроме классического производс-тва капиталистических товаров, еще остается возможность не ут-верждать, что Россия находится “на этапе перехода к социализму”, при условии знакомства хотя бы с некоторыми элементарными поло-жениями марксистской доктрины. Но троцкизм с ними не знаком. Он не только считает себя идущим к социализму в то время, как он уже давно в компании с “деформированным рабочим государством” катится в противоположном направлении, но еще и (во имя социа-лизма!) имеет наглость бранить машинистов за то, что они движут-ся недостаточно быстро.

Если Россия и находится “на этапе перехода к социализму” (сохраним эту терминологию, чтобы угодить троцкистам), то исклю-чительно в том же самом смысле, что и все государства планеты: осуществляя накопление капитала и развивая крупные современные средства производства. То, что ее от него сегодня отделяет, так это точно то же самое, что и во всех государствах планеты: госу-дарство, принадлежащее тем, кто накапливает капитал и которое должна разрушить коммунистическая революция. Только тогда можно будет начать инверсию исторического процесса, только тогда можно будет начать переход к социализму; нужно попросту заметить по этому поводу, что поскольку монополии янки являются наиболее развитыми и наиболее мощными, то нужно признать, что США се-годня намного ближе к коммунизму, чем Россия.

Заключение

Троцкисты не знают, что такое коммунизм. В то время, когда в СССР постоянно усиливаются все основные черты капиталистичес-кого общества, они продолжают заявлять, с комичным самодовольст-вом “что не следует вместе с грязной водой выплескивать и ребен-ка” и что Россия по-прежнему является “деформированным рабочим государством”. На практике это приводит их в своем международном политическом анализе к откровенной поддержке, в конечном итоге, второго по мощи империализма планеты против первого (а в их по-литической ориентации, когда они, как, например, во Франции и в Италии, обладают сколько-нибудь заметной численностью, к призна-нию тактики единого фронта как самого гениального открытия Третьего Интернационала).

Наш вывод чрезвычайно прост: троцкизм должен быть и будет разрушен; революционная партия пролетариата может быть создана только на базе исторического материализма, исключая любую другую теорию. Именно “догматик” Маркс сказал эту фразу, которую мы с гордостью повторяем еще и сегодня: “Кто не с нами, тот против нас”.

 

 

Примечания

1. С тех пор как Троцкий задался вопросом (в статье “Еще и еще раз о природе СССР”) является ли Россия империалистической и, естественно, ответил на него отрицательно, стало традицией троцкистских недоучек снисходительно относиться к марксистам, которые разоблачают русский империализм. Последние немедленно получают следующий ответ: “Империализм - это экспансионистская политика финансового капитала. Однако, в России нет финансового капитала. Следовательно, Россия не является империалистической”. Превосходный вывод, достойный людей, которые рассматривают госу-дарственные банки, “народные” или нет, которые предоставляют займы в миллиарды рублей, как институты, “некапиталистический” характер которых находится вне всяких подозрений. Тем не менее, каждый, кто читает газеты, может узнать, что Россия экспортирует капиталы, что она намеревается эксплуатировать, совместно с французским капиталом, будущих рабочих из Фос-сюр-Мер, или что она финансировала строительство сталелитейных заводов в Индии. А если повседневная пресса кажется недостаточным доказательством, можно еще проконсультироваться с официальными изданиями режима. В своих “Принципах политической экономии” (Маркс написал “Крити-ку политической экономии”), опубликованных в Москве в 1966 году, г-н Никитин пишет в главе озаглавленной “Предоставление креди-тов” (стр.461): “Советский Союз, например, после второй мировой войны предоставил социалистическим странам займы и кредиты в размере, превышающем 8 миллиардов рублей, кредиты, предполагаю-щие максимум льгот. Тогда как капиталистические страны взимают за предоставляемые кредиты очень высокий процент (от 3,5 до 6%), обставляя предоставление кредитов целым рядом экономических и политических условий, кредиты, предоставляемые внутри социалис-тического содружества обычно устанавливаются на уровне от 1 до 2% в год”.

2. Превращение “деятельности индивидуумов в меновую стои-мость, в деньги” не должно смущать читателя, который знает, что стоимость имеет не “труд”, а “рабочая сила”. Формула эллиптичес-кая, но не ошибочная, если исходить из того, что если капитал обменивается, в действительности, не на “стоимость труда” (поня-тие не научное), но на рабочую силу, тогда то, что он покупает у рабочего - это потребительная стоимость (его труд), который, как известно каждому, в условиях капитализма имеет свойство произво-дить прибавочную стоимость.